Наследник Валирии.

      Джон Сноу не успел ответить на вопрос короля. Его реплика шокировала парня до невозможности, особенно слова о том, что будь он законным, то у него были бы шансы жениться на Мирцелле Баратеон. Он раздумывал несколько минут, чувствуя себя неловко под взглядом короля, однако ответить так и не успел. Дверь распахнулась и на пороге возник его отец: малость запыхавшийся, словно бежал сюда, что есть силы, а за ним показалась маленькая сестрица. Арья смотрела на него с беспокойством, а он с недоумением оглядывал своих родственников, думая о том, что их привело сюда.       — Мой брат ни в чем не виноват! — дерзко заявила Арья, выходя вперед. Она громко дышала, стараясь привести дыхание в норму, и Джон улыбнулся ей, приподняв уголки губ. Она грозно смотрела на короля, и ее глаза сверкали. Джон метнул на нее свой предостерегающий взор, моля о том, чтобы она не смела перечить в чем-то королю. Но тот внимательно посмотрел на нее, а потом и на отца.       — Мой король, я уверен, что вышло недоразумение, — начал отец, подходя ближе и встав перед Джоном, тем самым закрывая его от короля. Тот смотрел на отца и дочь, не понимая, к чему они ведут, но потом расхохотался и снова приложился к кубку.       — Какой ты везучий, парень! Столько девушек готовы врываться в покои короля, чтобы защитить тебя! — сказал он обращаясь к Джону, а тот вспомнил Мирцеллу. Принцесса покраснела, когда проходила рядом, но она мило улыбнулась ему, чем порадовала его, и Джон не мог передать словами той эйфории, что была сейчас в его душе от воспоминаний, оставленных ею. Боялась ли она за него или считала долгом принцессы просто уладить вопрос, связанный с ее братом? Тем не менее, Джон отогнал мысли о ней, постаравшись сосредоточиться на том, зачем отец пожаловал к королю. А потом он вспомнил о словах короля и о его предложении узаконить его. Он бы согласился сию же минуту, даже не раздумывая, но что-то тревожило его, что-то не давало ему покоя. И он сам не понимал, но в глубине души словно кто-то тянул его назад от этого решения, словно что-то отчаянно сопротивлялось тому, чтобы он был узаконенным.       — Понятия не имею, о чем вы, но это неважно. Я предложил твоему сыну одну очень важную вещь. Думаю, ты был бы тоже рад. Ума не приложу, почему ты сам не попросил меня об этом, ведь я бы исполнил любую твою просьбу. Я предлагаю узаконить твоего сына! — прогремел голос короля, и Джон опешил. Он не дал еще своего ответа. Тем временем лицо отца стало непроницаемым, он уставился в одну точку, и Джон заметил, как сжались его кулаки. Реакция отца удивила его, но он не придал этому значения. Арья улыбалась во все тридцать два зуба, и Джон поглядел на нее, такую счастливую. Кажется, только она в этом помещении была так искренне рада и готова была в эту же минуту разнести по замку новость о том, что ее любимый брат отныне не бастард. Но отец прикрыл на миг глаза, а после посмотрел на Джона, и в его глазах парень увидел бурю чувств, причем самых разных. Лорда Старка словно бросало от одного прибоя к другому, он не знал, что делать, и этот страх на его лице Джон заметил сразу же.       — Джон — мой сын, — сказал он. — Неважно, кем была его мать, законный он или нет, в нем течет моя кровь. Может он не носит моего имени, но в его жилах та же кровь, что и моя. Ему не обязательно быть лордом, чтобы чего-то добиться. Он сам в состоянии добиться всего, чего он захочет. Тем не менее, идея с узакониванием не самая лучшая. Я и так опозорил Кэт семнадцать лет назад. Сделать это сейчас — тоже самое, что и вонзить ей кинжал в сердце.       Джон слушал слова отца, затаив дыхание, и с каждой минутой обида в нем по отношению к нему росла и росла. Джону было обидно в первую очередь потому, что отец думал о своей жене, а уже потом о нем. Если он так пекся о ее чести, то не следовало ему привозить его сюда, после того позора, что он на нее навлек. Однако, мутная пелена накрыла его глаза, и Джон ощутил, как слезы скапливаются в уголках глаз. Ему было больно слышать о том, что отец вновь предпочел свою жену. Сейчас у него был шанс подарить ему совсем другую жизнь, но он отверг это предложение. Когда взгляд Джона встретился со взглядом отца, он поспешно отвернулся, чтобы не показать того, как ему было больно в этот момент.       Он увидел, что Арья сникла и смотрела на него, расстроенная и угрюмая, бросая на отца косые обиженные взгляды. Джон старался подавить ту бурю, которая готова была вот-вот сломать его на части. Перед тем, как окончательно отвернуться, чтобы не видеть отца, он заметил в глазах его сожаление, раскаяние и боль. Отец просил прощение, мысленно умоляя его понять этот поступок и принять его. Но Джон не хотел ни понимать его, ни принимать. Однако, он все равно не мог ничего поделать. Такова была участь бастарда. Он не имел права голоса.       — Арья, Джон, — услышал он, как Лорд Старк обращается к ним. Джон не обернулся, понимая, что если он сейчас посмотрит на него, то обида нахлынет еще сильнее, и он возненавидит отца за то решение, что он сейчас принял. — Мне нужно переговорить с королем о важных делах. Оставьте нас одних, — сказал он, и голос его звучал надтреснуто.       Джон поклонился и стремительным шагом покинул покои, даже не оборачиваясь, когда Арья поспешила за ним, окликая его. Он хотел остаться один, чтобы переварить всю эту накопившуюся боль, и ощущал, что делать это надо немедленного.       Он перепрыгивал несколько ступенек за раз, оставив сестру позади, не обращая внимание на тех, рядом с кем проносился. Он точно помнил, что несколько раз его кто-то позвал по имени, он задел кого-то плечом, и ему в след разносились проклятия, но он не обратил на это внимание, он несся в сторону своей комнаты, желая в этот миг только одного — закрыться в тишине, подальше от мирских страданий и переживаний. Он ощутил, как слезинка кубарем покатилась по его щеке, но он яростно стер ее со своего лица, стараясь подавить в себе гнев. Имел ли он право хотя бы на гнев, ведь он был бастардом? В этот момент он искренне пожалел, что родился на этом свете, а еще всем сердцем проклял свою мать, которая бросила его. Он оказался ненужным всему миру, и увидев родные знакомые двери, он захотел раствориться в своей комнате, чтобы ничто и никто больше не могли причинить ему боль. Он влетел в комнату, с размаху распахнув двери и также стремительно ее захлопнул, да так сильно, что был уверен, что сотряс ближайшие стены. Обернувшись, он хотел упасть на кровать и забыться сном, а желательно больше вообще не просыпаться, но он в шоке замер, заметив, что на шатком стуле в углу комнаты восседал Тирион Ланнистер.       Что ему было надо Джон понятия не имел. Да и понимать не желал.       — Что вы здесь делаете? — спросил он резко. Он не был настроен на ведение светских бесед. Карлик оглядел его с ног до головы, удивленный его порывами гнева и ярости, но он лишь внимательно посмотрел на него. Джон заметил, как он крутил в руках кубок, вероятно, вина. Южане только это и могут, что пить. Сейчас он был зол на всех и вся: на отца за его жестокое решение, на короля с его проклятыми предложениями, на свою судьбу, которая так безжалостно с ним обошлась, на весь мир за то, что он был бастардом. Однако, Тирион Ланнистер не был особо впечатлен. Джон тяжело дышал, ощущая, как с каждой минутой гнев сходит на нет, но неприятный осадок все равно остается. Он ощущал, как боль тисками сжимает его грудь, и как в его душе вспыхивает новое чувство — отчаяние. За что Боги решили наказать его такой судьбой? За грехи, совершенные его отцом? За то, что он во время войны не смог уследить за своими постыдными желаниями? Была ли в этом вина Джона? Почему он должен был носить это бремя до конца своих дней, и расплачиваться за чужие ошибки?       — Вижу вы не в духе, Сноу, — фамилия бастарда больно ударила по его слуху. Он сжал кулаки, смотря на карлика затравленно из-под опущенных ресниц. — Что случилось такого, что вывело вас из состояние равновесия? — поинтересовался карлик. Джон отвел взгляд, не желая смотреть на него.       — Это не ваше дело, — ответил он дерзко и прошел вглубь комнаты, стараясь не обращать внимание на то, как его спину жег проницательный взгляд Ланнистера.       — Дайте угадаю, милорд, — сказал он насмешливо, и Джон готов был схватиться за меч, будь у него сейчас расположение к бою. Карлик словно издевался над ним. — Кто-то назвал вас бастардом?       — Это не ваше дело! — повысил Джон голос, повторив, но взял себя в руки. Он посмотрел на то, как Тирион Ланнистер спокойно разглядывает жидкость в кубке, вертя рукой в разные стороны. Он казался умиротворенным, и вспышки гнева юного мальчишки не могли вывести его из себя. — Что вам угодно, милорд? — спросил Джон, досадно вздохнув. Он хотел поскорее избавиться от нежеланного гостя, чтобы можно было привести голову вновь в состояние, пригодное для мышления.       — Мне ничего не надобно, милорд, — ответил карлик, и Джон из последних сил сдержался, чтобы не высказать ему резких слов. Этот «милорд» словно хлесткая пощечина ему, и бьет не хуже проклятого «бастарда». — Что-то случилось, раз вы готовы разнести Винтерфелл? Согласитесь, в такие моменты хочется послать этот мир в Пекло за всю его несправедливость. Почему же вы даете другим знать о том, куда вас бить? — спросил он.       Джон понимал, что он имеет в виду. Но отвечать ему не хотелось, не хотелось сыпать солью на свои свежие раны, которые грозились никогда не покрыться коркой, а до самых его последних его дней мучить его все больше и больше.       — Вам не понять, — сокрушенно проговорил он, опустив голову. Черные пряди закрыли его от взгляда Тириона. Но тот внимательно посмотрел на него, и Джон наткнулся на его пристальный взгляд.       — Поверьте, я могу понять вас лучше любого, кто сейчас находится в этом замке, — парировал он, чем вывел Джона из себя.       — Нет, вы не можете понять! — настаивал на своем Джон. — Вы не были рождены бастардом! Вы законный наследник своего отца! — воскликнул Джон в порыве отчаяния и раздражения. Но карлик расхохотался в ответ на его слова, и Джону пришлось откинуть голову назад и вздыхать от того, сколько бед сегодня навалилось на его голову. Но в следующую минуту Тирион Ланнистер заговорил серьезно, а от его веселья не осталось и следа, и слова его поразили Джона в самое сердце.       — Любой карлик — бастард в глазах собственного отца*, — проговорил он. — Я как никто другой могу понять, что ты чувствуешь. Если тебя всю жизнь преследовало клеймо бастарда, то у меня все аналогично. Меня ненавидели только потому, что небесам было угодно, чтобы я родился карликом. Я узнаю эти глаза, эту ярость в них, злобу, гнев, отчаяние. Я мог бы перечислять бесконечно. Я видел твое выражение лица в зеркале всякий раз, когда мне в спину кидали разного рода проклятия и обвинения. Я видел ту боль, что сейчас в твоих глазах, в своих собственных, когда меня обзывали монстром. Бастард, карлик. Эти два слова имеют аналогичные понятия в нашем мире, Джон Сноу, — сказал он, встав с места, оставив наконец треклятый кубок в покое. Он подошел ближе. — Я пришел, чтобы выразить в полной мере свою благодарность тебе, ведь ты не выставил меня вон, мерзкого карлика, пьяного и бредящего. Ты устроил меня на своей постели, и даже напоил меня той гадостью. Ты поступил так, как не смог бы поступить законный наследник, — говорил Тирион, и Джону даже стало малость стыдно за то, что он накинулся на него. — Наклонись! — вдруг попросил он, подойдя прямо к Джону. Парень опешил от его просьбы, но присел. Карлик задумчиво потер подбородок, а потом положил руку ему на плечо, и заговорил: — Позволь дать тебе совет, бастард, — Джон затаил дыхание. — Никогда не забывай, кто ты — ведь другие не забудут. Носи это как броню, и тогда они не смогут тебя ранить*.       После этого он отошел, оставив Джона одного размышлять о сказанных им словах. Парень был в замешательстве, пытаясь сделать так, чтобы это наставление не выжало из него последние соки. Он и так натерпелся за последний час. Прежде, чем выйти, Тирион посмотрел на него напоследок. Джон заметил в его взгляде подозрительные нотки. Он словно сравнивал его с кем-то. А потом карлик ушел, оставив его одного. Вымотанный, Джон уткнулся головой в рядом стоящую кровать, и взвыл.

***

      Проведя в комнате полтора часа бездумно таращась в потолок, он понял, что так делает себе еще больнее. В голову то и дело лезли слова отца, потом он вспоминал слова, сказанные ему карликом, и становилось еще паршивее. Он ощущал, как ярость постепенно уступает место боли, и хоть на нем не было внешних ранений, внутри у него все горело и пылало, и он ощущал, что сходит с ума. Если бы он остался в комнате еще на пару часов, то он убыл уверен, так бы оно и случилось.       Он схватил свою арфу, которую прятал под кроватью от посторонних глаз, накинул на себя плащ, а арфу засунул за пазуху и вышел из своей комнаты. Повсюду стояла тишина, он преодолел расстояние до выхода из чертога за несколько секунду, и оказавшись на свежем воздухе, вдохнул его полной грудью, подставляясь под ласковые порывы ветра, которые развевали ему волосы. Он зашагал в сторону богорощи, чтобы привести свои мысли в порядок, а это ему удавалось только там, где он не будет чувствовать себя, словно в клетке.       Арфа за пазухой приносила ему некое чувство чего-то родного, и он прижал ее крепче, сворачивая в сторону могучих деревьев и направляясь к лику чардрева. Когда он достиг своей цели, то сел у корней огромного дерева с кровавыми глазами и ощутил, что его глаза готовы тоже выпускать из себя кровавые соки. Он закрыл глаза и вдохнул, впервые за последние несколько часов ощутив умиротворение. Он достал арфу, огляделся, удостоверившись, что никого в богороще не было, и нежным любовным касанием дотронулся до струн старенькой арфы. Он чувствовал родство с этим музыкальным инструментом, он приносил ему радость и спокойствие. Еще раз вздохнув, он посмотрел по сторонам и пальцы тронули чувствительные струны, а по округе разнеслись первые ноты мелодии. Он закрыл глаза, облокотился на могучий ствол и заиграл, наслаждаясь музыкой, которая исходила из-под его пальцев.       Музыка и правда роднила его с чем-то особенным. Может быть его мать любила ее, раз ему по наследству передалась эта тяга. У Лорда Старка не наблюдалось такой рьяной любви к песням и музыкальным принадлежностям, но Джон любил музыку. Она его успокаивала.       Он играл с закрытыми глазами, уже зная каждую струнку, что была на арфе. Он ощущал единение с этим местом, которое ощущал только в такие моменты, и ему было больно, а боль свою он привык топить в музыке. Когда он был помладше, он приходил в богорощу всякий раз, когда ему становилось грустно. Он любил часами сидеть у корней страшного дерева, которое пугало его в детстве, но он помнил рассказы старой Нэн о том, что глазами сердце-древ Старые Боги смотрят на них. И Джон верил, что раз он не нужен людям на этом свете, то Богам, которые принесли его, он определенно понадобится. И он рассказывал деревьям все: пересказывал свои ночные кошмары, которые преследовали его, рассказывал о своих успехах и неудачах, плакал, когда был еще совсем мальчишкой в их присутствии, когда Теон обзывал его бастардом. Он молился им, чтобы Леди Кейтилин полюбила его. Он молился, чтобы отец гордился им, чтобы он мог с честью произносить его имя. В богороще Джон проводил все свое свободное время, играя Старым Богам на своей старой арфе и в сотый, тысячный раз задавая один и тот же вопрос.       Кто он такой?       Он продолжал играть, а ветер играл с его волосами, тревожил листья сердце-древа. Боль немного притупилась, и он начал думать о том, как он скажет отцу о том, что он собирается стать Братом Ночного Дозора. Дядя Бенджен должен был прибыть завтра вечером, и Джон ощущал трепетное волнение. Он мечтал стать Лордом-командующим Ночного Дозора, добиться самого высокого поста, который только есть, даже не смотря на то, что он бастард.       Внезапно послышался шорох прямо над его ухом, и Джон выронил арфу, схватив того, кто нарушил его покой за руку. Когда он обернулся, то сердце его на миг остановилось и забилось чаще прежнего. Принцесса Мирцелла смотрела на него со смешинками во взгляде, не вырывая своей руки, и Джон пожалел, что на ней были перчатки, ведь как бы он хотел прикоснуться сейчас своими пальцами к ее коже. Но секундой спустя, поняв в каком положении он сейчас находится, он отпрянул так быстро, что пошатнулся, но все же удержался на ногах.       Принцесса оглядела его с ног до головы, с хитринкой оглядывая его арфу и смотря на него заинтересованно. От этого взгляда все внутри него потеплело.       — Не знала, что Лорд-Шут, еще и Лорд-Музыкант, — сказала она, и он усмехнулся, опустив голову, вспоминая прозвище, которым она наградила его в их первую встречу. — Где вы научились так играть? — спросила она, переступая через огромный корень. Она встала напротив него, и Джон затаив дыхание, пытался впитать в себя всю ее красоту, всю прелесть ее невероятных глаз. Она улыбалась, слегка нахально, но нежно и ласково. Он прочистил горло.       — Я сам научился играть, — ответил он.       — Правда? — изумилась она. — В таком случае, вы невероятно талантливы. Не откажетесь ли вы как-нибудь сыграть мне на арфе до моего отъезда в Королевскую Гавань? Признаться, вы меня очаровали своей музыкой. Я не слышала ранее ничего подобного. Ну так что? — спросила она. — Сыграете мне как-нибудь?       Джон не смог сдержать улыбку при виде ее молящего взгляда и искрящихся глаз.       — Боюсь, я не смогу сосредоточиться и не впечатлю вас, миледи, — сказал он уклончиво.       — Ну что вы! — отмахнулась она. — Я не буду вас смущать! — пообещала принцесса.       Она посмотрела ему прямо в глаза, и, о Боги, за что ему выпала такая участь влюбиться в саму принцессу Семи Королевств, ведь теперь, в этот самый миг, он ощутил, как это чувство затопило его с головой, а отрицать его было бы глупо и бесполезно.       Она смотрела на все вокруг с интересом, оглядывая гигантские деревья, а потом обернулась к сердце-древу. Она долго смотрела на него, а потом задала Джону вопрос.       — Это и есть знаменитое чардрево Винтерфелла? — спросила она, оборачиваясь. Он ничего не ответил, только кивнул. Она оглядывала дерево с восторгом и восхищением. — Оно совсем не такое, какое я ожидала увидеть. Это правда, что их глазами, — спросила она,— Старые Боги смотрят на нас?       — Вера предполагает это, — ответил он на ее вопрос.       — У веры в Семерых совсем другие понятия и обычаи, но все религии настолько необычайны. Не могу поверить, что этому дереву тысяча лет, — сказала она в изумлении. — Это правда?       — Никто не знает. Предположительно, лики на чардревах вырезали еще Дети Леса, а это было очень и очень много лет назад, — пояснил он. Он кивнула ему, продолжая осматривать богорощу, а Джон наслаждался тем, что осматривал ее.       — Тот случай с Джоффом, — начала она, повернувшись к нему. — Мне жаль, что отец вызвал вас к себе.       Джон вспомнил события последних часов, и настроение снова ухудшилось.       — Его Величество вызывал меня по другому вопросу, — проговорил Джон. Она заинтересованно обернулась.       — А по какому? — спросила принцесса. Джон улыбнулся уголками рта, но предпочел промолчать.       Она тем временем сняла перчатки, и Джон завороженно наблюдал за тем, как ее пальчики, одна за другой, освобождаются из теплого плена. Он посчитал, что это постыдно, думать о том, какие эти пальчики нежные и мягкие, и каково было бы ощутить их на своей коже, почувствовать всю шелковистость рук принцессы Мирцеллы на себе. Она подошла ближе к сердце-древу и осторожно прикоснулась к нему, положив руку на могущественный ствол. При этом на ее лице были сосредоточены эмоции радости и восторга, восхищения и интереса. Она обернулась, смотря на него и сверкая широкой улыбкой. Он не смог не ответить ей тем же.       Потом он ощутил что-то мягкое в районе груди и вспомнил про платочек. Он осторожно достал его, пока она возвращалась к нему, встав на свое прежнее исходное положение. Он прикоснулся к бархатной ткани и вытащил ее, показывая ей. Она удивленно посмотрела на свою вещь, и смущенно улыбнулась.       — Благодарю вас за вашу заботу, миледи, — проговорил он протягивая его ей. Он был уверен, что рука его подрагивала, а сам он сейчас выглядел глупо и нелепо. Но она мягко и нежно улыбнулась ему, ласково заглядывая в его глаза.       — Оставьте его себе, — сказала она, протягивая свои руки, и положив их поверх платочка. Ее озябшие пальчики коснулись его руки, и его словно громом поразило, он чуть ли не упал от того, какая искра в этот момент ударила в него. — Оставьте его, как напоминание обо мне, — сказала она тихо, подходя ближе, и сам не понимая почему, Джон поступил точно также.       Он смотрел на нее сверху вниз, ощущая ее пальчики на своей ладони, ее дыхание у своей шеи. Он смотрел ей в глаза и думал, что вот-вот он умрет окончательно и бесповоротно. Как он мог так опрометчиво влюбиться? Год назад он думал, что испытывал влюбленность по отношению к Бении Амбер, когда прошлой зимой они посещали Винтерфелл, но потом сразу же отмел эти чувства, поняв, что это все под воздействием издевок про его неприступность со стороны Робба и Теона. Но теперь никто над ним не издевался, никто не знал о том огне, что вспыхивал в нем при взгляде на нее. Он смотрел вниз, затаив дыхание, смотря на ее губы, красивые и такие желанные.       — Вы — самая прекрасная женщина, которую я видел в своей жизни, — проговорил он тихо. Она улыбнулась, не прерывая зрительного контакта.       — Значит вы видели мало женщин, — сказала она.       — Даже, если я видел бы сотни тысяч самых прекрасных дев со всего мира, я уверен, ни одна из них не могла бы сравниться с вашей красотой, — опроверг он. Она улыбнулась еще шире и покачала головой.       — Я могу сказать вам тоже самое, — тихо прошептала она. — Вы — самый прекрасный мужчина, которого мне доводилось видеть, а будучи принцессой, я видела их немало. Джон покраснел и прикрыл глаза. Ему стало неловко и так одновременно приятно. Впервые вопрос его чересчур женственной внешности принес ему столько переполняющих его эмоций. Она смотрела на него, держась руками за его ладонь, а он смотрел на нее, на ее глаза, которые смотрели ему в душу, и на ее губы. Перед Старыми Богами он готов был признать то, что хотел поцеловать ее.       Еще минута, и он бы сделал это. Он наклонился, и она закрыла глаза. Странная атмосфера вокруг напрочь снесла крышу обоим. Он хотел ее поцеловать, а Мирцелла была уверена, что она позволит ему это сделать. В этот миг она была уверена, что она позволит ему сделать все, что он пожелает.       — Джон!       Джон и Мирцелла отпрянули друг на друга, и он в ужасе уставился на Робба и Теона, удивленно глядящих то на него, то на принцессу. Он ощутил, как тепло резко прилило к щекам, а потом посмотрел, как принцесса поспешно ответила на поклон парней и скрылась за деревьями.       — Возвращаясь с охоты, мы нашли мертвую лютоволчицу, и думали сказать тебе об этом, потому что их ровно пять на каждого из детей Лорда Эддарда, и еще один белый, как снег, прямо, как ты, Сноу, — проговорил пораженный Теон. — Но смотрю ты тут и так прекрасно проводишь время, — в его голосе слышалась зависть. Тем не менее, Джон досадно вздохнул, как секундой позже удивленное выражение на лице Робба сменилось ехидным, и       Джон застонал, отворачиваясь.       — А теперь, — сказал Робб, подходя к нему и весело опуская руку Джону на плечо. — Потрудись рассказать о том, когда ты успел завести столь близкие знакомства с принцессой Мирцеллой.       Джон вздохнул и ощутил приближение своего конца. Робб отныне не оставит его в покое, пока не узнает всех подробностей. Но и с другой стороны, он облегченно выдохнул, не заметив в глазах брата ненависти или тому подобного, учитывая, что принцесса ему определенно нравилась. Он прижал платочек к груди, а потом положил его на место, во внутренний карман камзола, и направился в сторону замка, предвкушая момент увидеть лютоволков, живых символов своего дома.