Наследник Валирии.

      Нэд шел прямо по коридору, легким кивком головы приветствуя тех, кто проносился рядом с ним. Они кланялись, шептались меж собой, а еще то и дело оглядывались вокруг. Эддард знал, что северянам не по духу южные манеры господских гостей, их странный говор, их поведение и само присутствие. Юг всегда был чужд Северу, сколько он себя помнил, сколько он вообще знал о существовании Винтерфелла. Нэд поражался тому, как они отличались друг от друга. Можно было легко отличить кто южанин, а кто северянин, и это так сильно бросалось в глаза. Возможно, будь все немного иначе, он бы смог полюбить юг, но Нэд его ненавидел, сколько бы не прятал в себе это чувство. В глубине души он до отчаяния не хотел ехать в Королевскую Гавань. Он не хотел посещать тронный зал, где были убиты его отец и брат, не хотел снова предаваться воспоминаниям о том, что его сестра так эгоистично поступила по отношению ко всему Вестеросу. Нэд не винил ее. Лианну невозможно было в чем-то винить. Чтобы винить ее, по отношению к ней в его душе должен был вспыхнуть огонек негодования. Ради ее счастья Семь Королевств потонули в крови. Но Нэд не мог винить в чем-то родную сестру. Она поступила так, как того потребовала ее дикая кровь. Лианна с детства была такой, не желающей ограничивать себя какими-либо рамками. А последствиями ее, до невозможности удивительной, хоть и трагичной любви, вспыхнувшей между теми, между кем вспыхивать она не должна была, стала треклятая война и один маленький бастард, которому он даже не мог сказать имени его матери. В глубине души Эддард скорее обвинял принца Рэйегара. Вся ненависть, которая была у него во время войны по отношению к принцу, постепенно улетучилась, но Нэд таил в себе крохи обиды и негодования. В конце концов, принц был женат, он имел двоих детей, и вспомнив о бедных маленьких драконах, Нэд пожалел, что вообще задумался на эту тему. Если бы Роберт знал об истинном происхождении его бастарда, постигла ли бы его судьба старшего брата и сестры?       Нэд с содроганием вспомнил трупики маленьких детей, он до сих пор помнил Элию Мартелл, а новость об ее зверском убийстве заставляла кровь в его жилах стынуть. И в такие моменты он снова задумывался, неужели принц настолько сильно любил его сестру, что выбрал ее, а не своих детей? Эддард не смог бы так поступить. Даже, если бы он влюбился до безумия, до того состояния, в котором готов был бы умереть, чем жить без любимой, он бы не смог выбрать женщину, которую возжелал, забыв о тех, кому уже давал клятвы и кто принадлежал ему. Сестру можно было понять, ведь Роберт не слыл особой верностью, а еще Нэд был уверен, что она знала о его бастарде. Она ни капли его не любила, даже не испытывала крохотной симпатии, из которой могло бы родиться потом что-то более масштабное. Возможно такой исход был бы реален, если бы на том проклятом турнире, она бы не отдала свое сердце другому. Теперь, вспоминая Харренхольский турнир, Эддард думал, что он должен был заметить еще тогда, ведь в отличие от всех, кто застыл в немом шоке, на лице Лианны было лишь немое восхищение и небывалая ласка, с которой она смотрела на мужчину. Учитывая, что она вообще предпочитала на мужчин не смотреть, всегда сетуя на то, что ее все равно выдадут замуж за какого-нибудь старого и дряхлого лорда, у которого будет куча бастардов, а потом он и ее обрюхатит. Даже если и Лиа отрицала это, но он знал, что в глубине души она мечтала о прекрасном рыцаре, сильном и отважном.       Пожалуй, сестра получила своего прекрасного, сильного и отважного рыцаря, который пожертвовал ради нее своей короной, семьей и королевством.       Он и сам не заметил, как подошел к покоям своего племянника. Его душу терзала вина и раскаяние. Он не мог забыть того, каким взглядом Джон смотрел на него. Это был взгляд затравленного человека, которого резко опустили в ушат холодной воды. Он смотрел на Нэда и словно не мог поверить, что отец так несправедливо поступил по отношению к нему. Имел ли Тихий Волк на это право? Он и сам винил себя за это, но он не мог иначе. Во-первых, причина, озвученная им в покоях Роберта, тоже имела для него значение. За все те годы, что он женат на Кэт, она всегда была ласкова и нежна с ним, отлично воспитала их детей и была добра ко всем. За исключением одного несчастного мальчика-бастарда, все беды на голову которого навлек он сам. Когда он решил привезти Джона в Винтерфелл, он должен был понимать, что Север не Дорн, а его жена не закроет так просто глаза на его измену. Но все равно он не мог поступить иначе, он просто не мог оставить этого ребенка с необычайно печальными глазами, на долю которого столько всего выпало. Во-вторых, у мальчика уже был отец. У него было имя и был дом, к которому он принадлежал. Он не мог стать Джоном Старком, потому что был Эйгоном Таргариеном, и хоть Нэд и не знал, но он предпочитал думать, что мальчик — не бастард.       Нэд думал о том, что он ему скажет. Он был зол на Роберта за то решение, которое он принял за него. Осталось несколько дней до того, как он покинет Винтерфелл, но он бы хотел оставить всех своих близких здесь. Он не хотел отдавать свою дочь за сына Роберта. Он любил Роберта, как родного брата, но его сын казался Нэду не самым лучшим кандидатом в мужья его Сансе. Да и о нем ходили не лестные слухи. Почему-то, Эддард всегда был спокоен в отношении Сансы. Он был уверен, что он выдаст ее замуж за сына одного из сыновей своих вассалов. Он больше боялся за Арью, ведь она так напоминала ему Лианну. Он боялся до дрожи, что его девочка повторит судьбу своей тети. Однако Санса всегда мечтала о юге, всегда мечтала о платьях и всегда мечтала о принцах, и златовласый сын Серсеи Ланнистер запал ей в душу, хоть Арью и говорила, что он редкостный мерзавец. И Эддард сам не знал, когда наступил тот момент, когда за Сансу он начал бояться больше, чем за свою младшую волчицу.       Нэд прикоснулся к ручке двери, и набрав в легкие побольше воздуха вздохнул, а потом вошел внутрь. Он застыл на пороге, замечая, как племянник широко улыбается, ласково поглаживая маленького лютоволчонка за ухом, сидя на полу, и наблюдает, как малец пытается укусить его за палец. Когда он услышал звук открывающейся двери, то повернулся в сторону шума. Нэд заметил, как племянник уставился на него, пытаясь скрыть обиду, что плескалась в глубине его индиговых глаз, но удавалось это парню из рук вон плохо, хоть и все говорили, что прочитать какую-либо эмоцию на лице Джона невозможно, если он сам того не захочет. Он поднялся, склонив голову в поклоне, и Нэд похолодел. Парень будто отгородился от всего мира. Волчонок резвился, пытаясь ухватиться за его руку, но не издавал шума. Он посмотрел вниз, наблюдая за стараниями своего маленького друга и слабо улыбнулся. Нэд прошел в комнату и закрыл за собой дверь.       — Арья и Бран не отходят от своих ни на шаг. Вы устроили такой шум с лютоволками. Я не считал хорошей идеей оставлять их, но словно сама судьба распорядилась, чтобы они достались вам, — проговорил он. Джон не ответил. Он просто кивнул. Нэд не знал с какой стороны ему подойти, чтобы не задеть чувства племянника, но ему нужно было сказать ему нечто важное, как бы он того не хотел. Уж лучше бы он согласился на то, чтобы Роберт его узаконил. Та идея, которую друг подкинул, была в сто раз хуже, и Нэд немедля отказался. Только вот, если Роберт что-то вбил себе в голову, то уже трудно его переубедить. — Как ты его назвал? — спросил Лорд Старк. Джон словно оживился.       — Призрак, — ответил он. Нэд удивился.       — Призрак? — удивленно спросил он. Волчонок был белым, как снег, с глазами красными, как кровь, и Эддард с болью подумал, что даже лютоволк Джону достался подстать ему самому. Волчонок, тем не менее не издавал громких звуков, не лаял и не старался подползти к Нэду, как делали это другие волчата. Он возился рядом с хозяином, причем едва слышно поскуливал, не отходя от него ни на шаг. Он был тихим. Совсем, как сам Джон.       — Он практически не издает шума. Очень не слышим. Порой, я даже не замечаю, что он рядом. Ну, — замялся он. — Еще он белый. Прямо, как призраки. А призраки, по словам Брана, белые, и хоть я и никогда не видел призраков, предпочитаю верить ему на слово.       Нэд усмехнулся. Похоже, помимо родственников, Джон наконец смог завести нового друга.       — Я пришел поговорить с тобой о том, что случилось два дня назад, — начал Нэд, но Джон не дал ему закончить. Он поднял свой индиговый взор, и Нэду даже стало немного не по себе. Он до сих пор не научился смотреть в эти дьявольские глаза, глаза Рэйегара Таргариена и всех Таргариенов вместе взятых.       — Лорд Старк, — проговорил Джон, и его официальное обращение резануло по Нэду, словно острый клинок прошелся по его коже. — Вы не обязаны передо мной отчитываться. Я приму любое ваше решение, каким бы трудным оно не показалось мне. Такова участь бастарда, — проговорил он с горечью, и Нэд встал с кровати, на которую успел присесть.       — Я сказал это ранее, и я это повторю: пусть ты и бастард, но ты моей крови, — проговорил он, положив руку ему на плечо и заглядывая в его глаза. Джон заморгал, словно пытался смахнуть слезы. Нэд нечасто говорил с ним об его нелегкой судьбе, проще было бы сказать, что он вообще старался об этом не говорить. Но Джон вздохнул и посмотрел отцу в глаза, решительно заговорив:       — Я должен вам кое-что сказать, отец, — сказал он, и с Нэда свалился груз страха от того, что мальчик перестанет называть его отцом. Он кивнул, давая понять, что он готов слушать. Джон посмотрел на маленького лютоволчонка и проговорил: — Я принял решение стать Братом Ночного Дозора. Стена — единственное место, где никому не будет дело до моего происхождения. Там я смогу добиться того, чего я хочу. Обещаю, вы еще услышите о Лорде-Командующем Ночного Дозора, Джоне Сноу.       Эддард застыл, словно его неожиданно ранили отравленным клинком. Он смотрел на парня, который искрился решительностью и не мог понять, что он сделал не так в этой жизни, что Старые Боги раз за разом подкидывают ему новые испытания. Он не мог позволить, чтобы единственный сын его сестры ушел на Стену. Несомненно, служба на Стене для Старка всегда была почетна и уважительна. Но сейчас от былого Ночного Дозора осталось только его имя. Достойных там можно было бы пересчитать по пальцам. Он не хотел отправлять Джона туда, где его заклюют кучка воров и убийц. Он не имел права делать это с сыном своей сестры.       — Ты хочешь власти? — спросил Эддард. Решительность спала с лица Джона. Он хотел кричать.       «Признания! — хотел воскликнуть он. — Я хочу, чтобы все перестали думать о бастарде, когда будут произносить мое имя».       Но он молчал.       Эддард вновь нарушил тишину, вдыхая теплый воздух.       — Боюсь, что это невозможно, — сказал он, строго оглядывая все вокруг. Волчонок забрался на кровать, и свернувшись клубочком, дремал, даже понятия не имея, что за буря готова была грянуть между сыном и отцом.       — Но почему? — воскликнул Джон. — Я говорил с дядей Бендженом вчера, — Эддард удивился еще больше, учитывая, что младший брат ничего ему не поведал. Но по угрюмому выражению лицу Джона сразу стало ясно, что и Бенджен был против этой идеи. — Стена — единственное место, где я смогу добиться чего-либо.       — Не только, — возразил Эддард. — Ты в силах покорить весь мир, а ты говоришь об одной только Стене.       Джон словно пропустил его фразу мимо ушей.       — Служение на Стене — честь для Старков. Почему вы так противитесь этому? — недоумевал парень. Как же Нэд мог объяснить ему, что он не мог этого сделать. Просто не мог. Но теперь, когда племянник озвучил свои желания, идея Роберта не казалась ему такой уж и плохой, если ему удастся отговорить Джона от идеи служения в Дозоре.       — Роберт настаивает, чтобы я забрал тебя с собой на юг, — проговорил он резко. Джон замолчал. — Он говорит, что раз ты бастард, то наследовать тебе все равно нечего. А значит и ловить в Винтерфелле тоже ничего не стоит. Он хочет, чтобы я забрал тебя на юг, учитывая какие навыки воина ты успел показать за тот крошечный промежуток времени.       — Король хочет, чтобы я стал Королевским Гвардейцем? — удивленно спросил Джон. Нэд прикрыл глаза. Участи Королевского Гвардейца для Джона Нэд тоже не хотел. Он просто хотел, чтобы в будущем этот мальчик был счастлив, чтобы у него была семья, были те, кого он любит. Но по правде говоря, Эддард понятия не имел, что для этого ему следует делать. По какому пути ему стоит направить Джона? Сама мысль о Королевском Гвардейце приводила Нэда в ужас. Лианна прокляла бы его, узнай она о том, что ее сын жизнью будет жертвовать, чтобы защищать того, кто убил его отца.       — Он хочет, чтобы ты отправился в столицу, — пояснил Эддард, стараясь говорить мягче, надеясь, что идея со Стеной покинет его мысли. — Роберт предполагает, что двору угодны такие умелые парни, как ты.       — И вы не воспротивитесь этому? — спросил он с опаской. Эддард улыбнулся.       — Если так угодно королю, то я не имею права, — сказал он, посмеиваясь. И впервые с тех пор, как он вошел в эту комнату, на лице Джона появилась искренняя широкая улыбка. Эддард был рад видеть, как мальчик счастливо пропускает волосы меж пальцев. Он знал, что Джон мечтал о том, чтобы покинуть Винтерфелл вместе с Арьей. Только вот плохое предчувствие не покидало Эддарда, однако замечая сияющую улыбка своего племянника, он отбросил посторонние мысли прочь. Ему еще следовало обсудить некоторые вопросы с мейстером Лювином, а потому он обернулся, готовый покинуть комнату.       — Отец, — окликнул его Джон. Когда Нэд повернулся, то заметил виноватый взгляд. — Я не хотел быть грубым. Последние два дня я был в обиде на вас за ваше решение, но как я и сказал, я не имею права вам перечить, — проговорил он. Эддард понимал, что тем самым мальчик просил у него прощения за два дня, полных безразличия, равнодушия и обвинительных взглядов. Он мог только поражаться тому насколько добрая у него была душа, и с горечью подумал, что когда-нибудь это погубит мальчика. Он обнял его, прижимая к себе, и Джон ответил на объятия, крепко сжимая руки вокруг его плеч. Когда он отстранился, то Нэд заметил редкие побелевшие кончики некоторых прядей. Пропустив одну меж пальцев, он сказал:       — Тебе стоит покрасить волосы.       Джон кивнул.       — Краска еще пока не сошла, но я перекрашусь за день до нашего отъезда, — сказал он. Эддард кивнул. Прежде, чем он вышел за дверь, он бросил на него последний взгляд, смотря как лицо его стало воодушевленным. Он словно о чем-то замечтался. Ну, а сам Нэд снова задумался. Как он мог объяснить мальчику то, что он не мог дать ему своего имени? Не потому, что не хотел, а потому, что он не Старк. Определенно, он Старк по матери, но Эддард ясно видел и понимал другое.       Драконьей крови в Джоне было намного больше.

***

      Серсея Ланнистер изнывала от ненависти к проклятому и холодному Северу. Она хотела обратно, на юг, в Королевскую Гавань, о которой грезила всю свою молодость. Но увы, ее жалкий муж решил иначе, и как бы она не была против, она не могла ничего изменить. Ей приходилось терпеть общество этой кислой рыбины Талли, которая ей осточертела, и ее смазливой дочери, которая хоть и обладала красотой, но Серсея ясно видела в этой девочке голод к югу. Она всячески пыталась угодить ей, чем ужасно раздражала королеву. Эта девчонка была жадной до всего: она пыталась показать, что она лучшая кандидатура в жены ее сыну, пыталась показать, какой примерной женой и мудрой матерью она будет. Но всяко лучше своей сестры-дикарки, которая не имела понятия о том, что такое манеры вообще. Серсея могла бы воспротивиться тому, чтоб ее сын женился на этой северной дуре, однако это шло ей на руку: от нее можно будет избавиться в любой момент, когда она надоест, да и она не будет помехой. Только вот Серсее даже было искренне жаль ее. В грезах о будущем, о прекрасном женихе, о короне, о детях, она напоминала Серсее ее саму, когда отец сообщил, чтоб выдаст ее замуж за Роберта Баратеона. Только вот прекрасный рыцарь оказался совсем не таким, каким она его себе воображала.       — Какая красота! — ахнула девчонка Старк, и Серсея отвлеклась от своих мыслей. Она посмотрела туда, куда уставилась Санса, и довольно улыбнулась. — Ваше Высочество, вы невероятно талантливы!       Серсее хотелось сказать, что ее дочь не просто талантлива, она превосходит их всех вместе взятых. Мирцелла аккуратно сделала последний стежок, и срезала нитку ножницами. Серсея не могла не быть довольной дочерью. Лютоволк, которого принялись они вышивать, у нее получился самый прекрасный. Она огладила его ласковым выражением лица, кончиками пальцев касаясь белоснежных ниток. Санса Старк все еще не могла заткнуться, осыпая Мирцеллу комплиментами, а к ней присоединилась ее мамаша, и все остальные фрейлины. Серсея гордилась своей дочерью. Она прикоснулась к ее руке, и когда Мирцелла обернулась, то сразу протянула ей свою работу. Серсея оглядела творение дочери. Воистину, рукам Мирцеллы можно было только завидовать. Чем бы не решила заниматься ее дочь, из-под ее руки выходило все прекрасное.       Внезапно послышался топот ног. Серсея поморщилась от резкого звука, который зазвучал рядом. Леди Кейтилин вся изменилась в лице, словно уже предполагая кто это может быть. Из-за двери послышался звонкий голос.       — Джон! — воскликнула младшая девочка Старков. Двери были распахнуты, из-за чего можно было заметить, как девчонка понеслась прямо на парня, запрыгнув на него. Он поймал ее в свои объятия, и Серсея узнала в нем бастарда Тихого Волка. Ей вспомнилась их встреча в вечер их прибытия в Винтерфелл. Почему-то Серсея вспомнила и про розу, что все еще лежала в ее покоях, уже малость засохшая, меж страниц одной из ее книг. Королева заметила, как вся кровь отхлынула с лица Кейтилин Старк. Рыбина Талли готова была убить и свою дочь, и как слышала Серсея, ненавистного ей бастарда. Но они их даже не замечали. Девочка и парень что-то обсуждали между собой, а Серсее было интересно наблюдать за реакциями присутствующих дам в комнате.       Как она уже отметила, Кейтилин готова была убиться, и одновременно убивать. Ее глаза метали молнии, и Серсея задумалась о том, как она еще не исколола себе все пальцы. Старуха-септа что-то ворчала о невоспитанности, а Санса Старк сделала холодное выражение лица, пытаясь быть похожей на мать, думая, что тем самым она становиться истинно благородной леди. Но у Серсеи это вызывало только усмешку. Фрейлины, что северные, что южные, хихикали, посматривая в сторону молодого парня, перешептываясь, при этом стараясь не привлекать к себе внимания. Теперь при свете дня, Серсея могла его рассмотреть отчетливее, и парень правда оказался невероятно красив, даже еще больше красив, чем он показался ей впервые. Она снова задалась вопросом о том, кем же была та южная шлюха, что понесла от Эддарда Старка. Какой красоты должно быть была та женщина, раз мальчик, несомненно унаследовавший внешность матери, был так невообразимо красив? Она слышала о том, что он одолел в поединке Джоффри. Сын был вне себя от ярости, от того, что какой-то бастард посмел одолеть его. Ей надоело и его нытье, и издевки со стороны Тириона, что прекратил в конце концов Джейме, за что она была ему благодарна.       В этот момент парень обернулся, и Серсея замерла, не в силах понять почему этот молодой юноша так ее заинтересовал. Он заметил то, что за ними наблюдают уже некоторое время и замер, смотря в их сторону. Он напомнил Серсее прошлое: прекрасного сереброволосого красавца, которого она так и не получила, получив взамен пьяницу. Она вспомнила, как в первую брачную ночь, занимаясь с ней любовью, он нашептывал имя другой. Она помнила, как всякий раз, смотря на нее, у него не вспыхивают глаза, тогда как при упоминании мертвой Лианны Старк, он становился сам не свой.       Однако и этот юноша, такой молодой и прекрасный, словно сбежавший из сказки о прекрасных рыцарях, смотрел вовсе не на нее. Она слегка мотнула головой, замечая, как они с ее дочерью уставились друг на друга, а потом он поспешно удалился, забрав с собой сестру.       Сама не зная почему, но в сердце Серсеи образовалась некая пустота. Она смотрела на то, как ее дочь нежно прикасалась с вышитому лютоволку и думала о том, что же между ними случилось, чего она не знает. Но Серсее стало не по себе. Парень, напомнивший ей прекрасного Рэйегара, даже не смотрел на нее. Он не смотрел ни на кого, только на Мирцеллу. И хоть она была ее дочерью, но Серсея ощутила легкий укол зависти к ней от того, что парень даже не обратил внимания на нее. Однако, она вмиг пришла в себя, замечая влюбленный взгляд дочери, и когда они встретились глазами, Мирцелла поняла, что матери это не пришлось по душе. Она закусила губу и отвернулась, не в силах унять бешеного боя своего сердца.       Каким бы красивым он не был, он был бастардом. Серсея оглядела дочь строгим взглядом. Ее Мирцелла была принцессой, а он был всего лишь жалким бастардом, у которого даже не было имени. Они даже думать друг о друге не имели права.