Крестраж

— Ты такой счастливый последнее время, милый, — говорит почти полностью седая мама, сжимая его ладони. — Появилась новая девочка? — Не совсем, — он большими пальцами ее ладони гладит и улыбается ласково. — Короче, мам, есть один парень...

***

Он оказывается из приюта; Реджи узнает это случайно вообще-то, но Том прижимает его к кабинке туалета, к самой двери так, что ручка куда-то в позвоночник давит, сжимает край свитера и ворот рубашки и бесится. Бесится-бесится-злится. — Давай, посмейся, — Том почти плюет ему в лицо. — Давай! Реджи плечами пожимает и за край джинсов тянет его к себе ближе. — Да похер так-то. И к губам его своими тянется. — Все смеются, а тебе не смешно? — на шипение переходит; Реджи успевает только верхнюю губу языком задеть, как он встряхивает снова, прижимая обратно к двери. — Не верю. — Когда ты злишься, то выглядишь еще сексуальнее. Том не выпускает ткань из рук, лишь кулаки чуть ослабляет, когда чувствует, как ладони под его рубашку лезут. — Потом покажешь мне, для кого это все смешно, ладно, Томми? Но потом он ничего ему не говорит; он в принципе не жалуется и не говорит, что однажды его избили в тупике за школой — там, где все обычно курят. Гематомы сходят медленно, а он прогуливает три дня учебы, потому что ссать кровью в школе и рыдать, затыкая себе рот, можно где угодно, но не в школе. В конце концов, этот ад рано или поздно закончится. Том повторяет себе это ночами, когда спит на жесткой койке, когда все-таки приходит в школу и делает вид, что ничего не произошло. Реджи рядом садится на биологии, а Том его за это проклясть готов. Не хватало ему, чтобы его снова избили. — Прогуливал? — спрашивает Реджи. — Простудился, — врет Том без зазрения совести. И палится со своим враньем лишь тогда, когда после перекура он пытается прижать его к стене в том же самом чертовом тупике. Шипит, матерится, руки его с себя скидывает. — Да что с тобой такое? — Нахер иди, ладно? — Мне казалось, тебе нравилось, — а он и правда не понимает; Тому истерично смеяться хочется, но вместо этого он пытается уйти. И сипит слишком громко, когда в попытке остановить Реджи рукой его бок цепляет. В школе много разного говна, но сын богатых родителей Лестрейндж оказывается намного человечнее, чем другие одноклассники. И это все временное, это ненастоящее, потому что они поступают в разные университеты, потому что Том получает стипендию и грант, а Реджи выбирает что-то первое попавшееся, заранее не планируя появляться на парах. Все это ненастоящее, потому что спустя несколько лет Реджи вдруг заявляет, что он женится, потому что иначе отец его без наследства оставит. Том скалится, Том злится. Том по лицу его бьет в конце концов, но сам прекрасно знает, что его ценник — круглый счет в банке на имя Лестрейнджа. Из него неплохой криминалист, карьера тоже была бы неплохая, если бы не дикое мировоззрение. И Том просто и дальше продолжает жить в той студии, в которой они когда-то жили вдвоем, курит прямо так, не открывая окон, и продолжает писать научные статьи. Анаконда спит, обернувшись несколько раз вокруг его шеи и руки. Том так и чувствует себя всю жизнь мальчишкой из приюта, никчемным изгоем. С поправкой на тягу к убийствам и пыткам. С поправкой на длинный список жертв. Реджи в его жизнь возвращается слишком часто. Реджи со своей готовенькой и такой простой жизнью, со своей херовой женой и чертовой самоуверенностью открывает дверь своим ключом (хотя он столько раз обещал себе сменить замки), скидывает куртку и ботинки в прихожей и брезгливо косится на удушенную, но не сожранную змеей мышь. — Ты на мои звонки не отвечаешь. — Я знаю, — коротко отзывается Том, даже взгляд не поднимая от монитора ноутбука. — Давай поговорим, Томми? — он сжимает край спинки стула, потом кивает в сторону змеи. — Только убери ее, ладно? — Нагайна останется со мной. В отличие от тебя она никогда не променяет меня на отцовские деньги. Ее отца убили, кстати. Возможно, в этом дело. Реджи тратит добрых несколько дней и пару литров текилы, чтобы все объяснить и через жопу, но все же наладить. Потому что все не так уж плохо, если Том засыпает, обнимая его, если у Тома на шее и челюсти пара засосов и никто не пытается послать Реджи на всех известных ему языках. Даже заползающая на кровать Нагайна не кажется такой отвратительной. И дело вряд ли в текиле или в послеоргазменной легкости. Дело в том, что ему всего этого не хватало. Утром Том смотрит на него так, будто ждет ножа в спину; и уже за одно это стоит ненавидеть самого себя. Исправить все до конца получается к двадцати восьми только. Послав нахер отцовское мнение и подав на развод. Том только все равно продолжает называть себя запасным вариантом, чем злит просто до одури. Реджи снова привыкает к неудобной студии, в которой по утрам они локтями бьются у раковины, в которой, если сделать шаг, не посмотрев, можно наступить на огромную змею, которая моментально угрожающе зашипит. К Тому привыкать ему не приходится.

***

Он целует маму в лоб и думает, что лучше бы ему было остаться на ночь. Ей все хуже, а он, как мальчишка, все боится, что однажды она совсем его не узнает. Или еще хуже — умрет. — Дурить еще не закончил? — спрашивает отец. — Если ты называешь дуростью мои отношения… — Какие отношения с мужчиной? — Счастливые, пап. Спасибо, что спросил. И в следующий раз к маме мы с Томми приедем вместе, так что можешь закрыться в кабине или свалить. Мне так-то похер.