Крестраж

Раньше надо было обращать внимание на различия. По-хорошему бы прямо сразу, в семнадцать. Потому что ему пришлось выгрызать себе право учиться в частной школе, ему пришлось ночами не спать и изматывать себя до единственного желания — поспать. Ему приходилось выживать, а у Реджи просто были деньги отца, открывающие все нужные двери. Всегда были и всегда будут. На различия, пожалуй, стоит обращать внимания постоянно, не только во всем этом. В двадцать два уже поздно, в двадцать два ошибочно кажется, что все эти различия не такие огромные. И плевать, что он снова учится на стипендии, снова не спит ночами и выгрызает свое право быть среди лучших, пока за другого отец просто проплачивает очередную сессию, проплачивает защиту диплома и финальные экзамены, на которые достаточно просто прийти. Tому всегда было срать на деньги. В конце концов, жить можно и с двумя футболками, жрать можно одно и то же каждый день, если есть херова цель. У Реджи вот цели никогда не было, но и это раньше херней казалось. Теперь вот больше не кажется. Он смотрит перед собой прямо, взгляд стеклянный напоминает, а Реджи впервые за все время их знакомства, наверное, не давит из себя довольную улыбку. — Ты меня вообще слышишь? — Слышу. — Это, может, даже и не навсегда, — он руку через стол тянет, дотронуться пытается. Том руку в сторону резко дергает, чашку задевает, так об пол бьется, а он все так же смотрит прямо перед собой и не моргает. — Вон. — Да ладно тебе, Томми. Я же не прошу тебя приходить на мою свадьбу или притворяться моим другом. Это больше отцу надо, чем мне. — Выкатывайся из квартиры, Лестрейндж, серьезно. Он крышку ноутбука закрывает, книги кладет сверху и просто забирает все это со стола. И проще было бы в разы, если бы он хотя бы повысил голос. Если бы начал орать, если бы взбесился по-настоящему. Взбесился так, как положено беситься, когда вроде как твой парень сообщает тебе о своей свадьбе. — Я все равно тебя люблю! — и это хотя бы провоцирует хлопок двери. Хоть что-то, но все равно не то. Реджи бы и вынес эту херову дверь, пожалуй, но толку от этого ноль. Реджи — впервые за все их знакомство вообще — запихивает себе язык в жопу и не пытается оправдываться, хотя этих оправданий наберется на несколько листов. Разрулить все так, чтобы вышло нормально, все равно не получается. Он не подчеркивает, что оставляет эту квартиру Тому. Не собирает даже свои вещи толком. Просто и правда выкатывается из квартиры, скармливая самому себе ложь, что действительно вернется. Что какой-то там брак на условиях отца вообще ничего не меняет. Меняет. Пиздец как меняет. Сообщения копятся десятками и сотнями. Не отвеченные. На самом деле, хорошо, когда они прочитанные. Хуй знает почему, но разница и правда есть. Раз в неделю где-то накопленная куча отмечается прочитанной. И где-то там, в их старой квартире Том Реддл просто сжимает зубы, закрывает в тумбочке собственный телефон и молча злится. И на чертовы сообщения, и на себя, и на него. Злится и ничего не отвечает. Надо было раньше обращать внимания на различия. — Он бы никогда тебя не бросил, если бы не ультиматум папаши, — фыркает несколько поддато Розье, развалившись с ногами на диване. Том третью уже докуривает и не говорит, что на улице слякоть, а отчищать этот диван у него нет ни денег, ни желания. — Да я с начальной школы его знаю, дело в папаше. — Если ты хочешь обсудить со мной своего друга, то вали нахер, — Том звучит спокойно, даже слишком спокойно. Дым изо рта выпускает и лежащую на спинке кресла змею гладит почти что размеренно. — Ультиматум, Том, я тебе говорю. — Какой, нахер, ультиматум? — Папаше нужен наследник. И не такой раздолбай как Лестрейндж. В наших кругах это обычное дело — или женишься, или пока-пока папочкины деньги. — Сколько? — коротко. Потушенная в пепельнице сигарета мнется. — Вот то, что ты сейчас подумал, это не совсем верно, — хмыкает Розье себе под нос, делает глоток из бокала и ставит тот на журнальный столик. — Я дважды не повторяю. Розье мнется всего несколько секунд, потом хмыкает себе под нос. — Ну я слышал, что сумма семизначная. Стопка книг летит на пол, огромная змея даже не дергается, когда он подрывается на ноги, несколько шагов в сторону делает, но выглядит даже спокойно. — Не кипятись ты так, — слова почти не доносятся до него. — Я уверен, что он все равно любит тебя. — Пошел нахер. Том взгляд переводит на него резко. Смотрит прямо, а во взгляде что-то такое, от чего ему всегда не по себе было. Розье ноги с дивана снимает, на пол их ставит, свою сигарету тушит о пепельницу. — Пошел. Вон. — Напишешь, если захочешь поговорить, — бросает он, когда направляется в сторону двери. Различия всегда были слишком явными; а то, что его приняли в какой-то там круг, никогда не значило, что он на самом деле часть этого круга. В тот ли вечер или на следующий, но, оказывается, выпускать кровь из пятнадцатилетнего мальчишки достаточно приятно. Накапливающаяся злость вытекает из него точно так же, как кровь из жертвы. Том злобу не копит, разбивать телефон даже не хочется, когда тот вибрирует в кармане пальто. И дома он отмывает тонкие резиновые перчатки перед тем, как все-таки их выбросить. Скармливать змее живых мышей уже давно недостаточно, чтобы рождающаяся глубоко внутри ненависть не отравляла сознание и не делала самому хуже. Трое или четверо за неделю, если подумать, не такое уж и большое число. Нагайна смотрит на него прямо, почти что пялится; Том пялится на нее не дольше минуты в ответ. — Зато ты теперь спишь, где захочешь. Бесконечный поток сообщений прерывается на несколько дней, а паршиво все равно. Только дело совсем не в отсутствии сообщений. В конце концов, не каждый месяц его продают за семизначную сумму. Хотя бы не за двадцатку. Но Том и сам прекрасно понимает, что это так себе достижение. После нескольких бессонных дней, слишком большого количества никотина и кофеина в крови отрубаться на диване даже приятно. А вот херовы «Томми, я знаю, что ты читаешь» и «Томми, я тебя правда люблю» делают только хуже. Если вообще есть куда хуже.