Крестраж

Есть только одна эмоция по поводу случившегося. И имя этой эмоции злоба. Тупая, выкручивающая и сжирающая изнутри. Ни слез, ни грусти, ни заканчивающегося вокруг воздуха. Только злость такая, что он как оголенный провод. Такая, что никому в голову задавать ему вопросы не приходит. Ни о каких собраниях и речи нет; кто-то, наверное, и не верит, что он злится исключительно из-за проваленного задания. Кто-то точно не верит, но Тому так похуй, что он только прикуривает сигарету из найденной пачки в плаще. Когда он вообще думал оправдываться перед ними — перед этой шайкой трусов и нарциссов? Сигарету только не докуривает и до половины. Оказывается, дым забивает легкие. Оказывается, запах его раздражает. И речи не идет о том, чтобы он вообще явился на похороны. Он намерено не узнает даже дату, ему не интересно. Том только скалится и срывается с Непростительными на Долохова, когда тот на мгновение забывается и называет его этим треклятым маггловским именем. Именем, которое больше никогда не звучит ни случайно, ни специально, никак. Просто не звучит и звучать не будет. Он решает это окончательно. — Операция провалена, так вы еще и вести себя не умеете, — лишь шипит он, не срывается и не орет, а только в шипение какое-то уходит. Он орать себе не запрещает, у него желание орать осталось только на подохшего Лестрейнджа. И список грехов за ним с каждым днем все увеличивается. Раздражение только нарастает, а он не спит вторые сутки подряд, когда на кой-то хуй за час до рассвета долбит в спальню Розье кулаком и толком ничего ему даже не объясняет. Только говорит: — Ты одеваешься и идешь со мной. Быть может, и стоило бы ему что-то сказать, но они трансгрессируют молча, а когда оказываются на пороге фамильного склепа, Розье не отшатывается, только косится на него, но вопросов никаких не задает. Том так и ждет хоть какую-то фразу и в этот момент даже думает, что убьет его. Едва он откроет рот, он просто убьет его, потому что это все, блядь, не его собачье дело. И похеру, что они учились вместе в школе, похеру, что после школы прошло целых тринадцать лет, а Розье ни разу его не подвел, хотя так или иначе видел, точно видел и не один раз. В этот момент он просто прикончит его, забыв обо всем, но Розье молчит, Розье сам останавливается при входе. Сам говорит: — Я буду ждать здесь, милорд. Улыбается как-то грустно, когда Том оборачивается и смотрит на него в упор. — Вам будет лучше без меня. Том кивает коротко, хотя на языке так и остается непроизнесенное «что же еще ты видишь, ублюдок ты паршивый?» — да дохера он видит, дохера, но злоба то ли глушится, то ли совершенно на иное переключается, потому что убить его больше не хочется. Смотреть на то, как дух покидает его тело от зеленой вспышки, не кажется чем-то успокаивающем. Он только в склеп заходит, взмахом палочки возвращая каменным факелам ярко-оранжевое пламя. И пылью дышит так, словно разницы никакой, словно нет ни запаха, ни смрада, ни той самой смерти, которая с детства пугает его просто до паралича. Смерть, с которой он столько лет борется, которую он побеждает и которой никогда не дастся. Нужная гробница находится не сразу, но он смотрит на нее и видит только смерть. Ту самую, которая все же нашла, как его подмять под себя, которая снова показала свою власть, пускай и завладев не совсем им. Буквы на камне выстраиваются в знакомые слова, цифры тоже знакомые, но он до конца понять все это не может. Он до конца просто не складывает все вместе. А камень и так говорит: Реджинальд Лестрейндж, 1926-1956 годы. Камень нихуя не знает, Том только зубы сцепляет крепче и сам не знает зачем, но отодвигает в сторону край крышки гробницы. Камень нихуя не знает, а ему нужно убедиться. Ему нужно проверить. Он никому верить не имеет права. На долю секунды кажется, что этот трус просто сбежал. Провалил задание и сбежал, чтобы он не придушил его голыми руками. Чтобы он просто не убил его, как обещал так много раз, бесчисленное множество раз на самом деле. Камень знает больше, чем он сам. Достаточно просто заглянуть внутрь гробницы. Заглянуть по ту сторону жизни — а он ведь все сделал, чтобы самому никогда там не оказаться. Если не обращать внимание на то, что он какой-то худощавый вдруг, на странно лежащие ладони, то можно наврать себе, что он спит. Можно, но Том в это вранье не верит. И в эту странную худобу тоже — это после вскрытия так кажется. Трупы после вскрытия так выглядят, точно, он не помнит, откуда в голове эта информация, но просто смотрит на мертвый кусок мяса и не может себя в этом убедить. Не может, просто не получается. Не выходит. Он лишь тяжело выдыхает, тупо смотрит на него, потом взгляд переводит на каменную крышку, отодвинутую в сторону и то не полностью. Оказывается, у его злобы тоже есть границы и пределы. Все до дикого тихое вокруг, ни ветра, ни движения воздуха. Ничего. Том отдает себе полный отчет в своих действиях, когда лезет в гробницу, когда чуть в сторону его отодвигает и ложится рядом. Ноги, оказывается, полностью не помещаются, их сгибать приходится, ботинками в днище упирается. Они лежат плечом к плечу, почти как когда-то в школе, как когда-то в фамильном поместье Лестрейнджей, как столько раз уже в прошлом. Он взгляд скашивает на труп, который мысленно все еще называет не куском мяса, а Реджи. И смотрит на полуоткрытую крышку над ними. Запах есть, тонкий такой, но он не чувствует его. И плевать, что не тонкий, а смрадный, плевать, что следов разложения еще особенно нет, что света мало, может, в этом дело. Том только смотрит в полузакрытую крышку. Туда, куда Реджи теперь будет смотреть вечно. Им всем закрывают веки, им всем и всегда закрывают веки, но он-то знает. Он знает, что этот придурок просто не мог умереть с закрытыми глазами. Не его стиль. Том не думает, что хоронит себя заживо. Том не понимает, что и зачем вообще делает. Просто часами лежит вот так рядом с ним, соприкасаясь только плечом к плечу и бедром к бедру. Почти как со спящим. Почти как раньше. С ним все в порядке, злость все еще есть, но она остается за границей фамильного склепа. И возвращается, как только он выходит. Он возвращается и в следующие два, но не дня, а ночи. Не спит, просто лежит рядом с тем, кто всегда обещал за него сдохнуть. Позерство, по крайней мере, звучало таковым, пока не стало правдой. Обе эти ночи снова нет никакого гнева. А потом он запрещает самому себе приходить. Потом он закрывает крышку как можно плотнее, чтобы просто не видеть, как он будет меняться, как он будет гнить и все меньше и меньше походить на того, каким он его помнит. Сорваться на крик удается через неделю после его смерти в каком-то лесу, где нет никого, кроме срывающихся с деревьев птиц. На белой коже только блекнут засосы у самой ключицы. Херова шутка жизни: Лейстрейндж исчезает из его жизни быстрее, чем следы на коже.