Крестраж

Первые воспоминания Тома Реддла связаны с приютом. На самом деле куча последующих тоже, но это детали. У него даже псевдовоспоминаний о родителях никогда не было, как случается с другими воспитанниками. Слово странное, длинное и ничего за собой не несущее. Воспитанники. Оно ему не нравится. Но он смотрит лет с пяти, как другие придумывают всевозможные истории о своих родителях, как спорят и кричат на окружающих, что за ними вернутся, что их тут никто не бросит. Том не верит в это на самой подкорке сознания, даже мысли такой не допускает. Ему и так часто в укор ставят то, что его мать умерла в этих стенах. Родила его и сразу же сдохла, как собака. И за жестокость во взгляде, когда речь про нее заходит, он воспитателям, смотрителям и просто нянькам не нравится. За холодную тишину, когда другие дети что-то говорят про его родителей, пытаясь задеть. Психиатров он привыкает видеть с семи лет. Привыкает садиться на собственную койку спиной плотно к стене и смотреть на них. Просто смотреть и не разговаривать. Объяснять им бесполезно. Он не Марк, чья мать смертельно больна, а отца завалило в шахте. Он не Ричард, чью мать отец задушил в порыве гнева, а сам бросился под поезд. Он даже не Стенли, у которого семь братьев и сестер, а родители настолько бедные, что отдали его сюда, чтобы ему просто было что есть. Он не похож ни на одного из тех мальчишек. А еще он пугает психиатров. И это он понимает намного быстрее, чем как работает общение с другими воспитанниками. Он их пугает, а когда он злится, то происходят странные вещи. Когда происходят странные вещи, ему самому ни капли не страшно. Ему самому это даже нравится. Потому что по рукам и ногам приятные волны, потому что его потом несколько дней никто не трогает и даже избегает. А ему нравится, когда его никто не трогает, когда просто оставляют в порядке и дают побыть одному. Подумать. Тому нравится думать, нравится копаться в книжках и делать пометки в тетрадях. Стенли, живущий с ним в одной комнате, не затыкается за ужином и говорит, что еще совсем немного, и отец за ним вернется. Пара месяцев, может, полгода, они точно со всем разберутся и заберут его обратно домой. И он будет дома. Спать в своей кровати, обнимать родителей. Его снова будут любить. Тому просто хочется, чтобы он заткнулся. Тому просто хочется съязвить, что ни за кем никто и не вернется, хватит быть наивным сопливым мальчишкой. Хватит пускать слюни и повторять эту несусветицу, которая никогда не станет правдой. Он бесполезный, они все тут бесполезные и никому не нужные. За ними не придут, как они этого не понимают. А потом стакан, стоящий рядом с ним, влетает Стенли в лицо, потом хруст и даже кровь. И он наконец-то затыкается. Когда воспитатели допрашивают всех по одному, Том засовывает руки в карманы своих единственных штанов, пожимает плечами. — Я даже не понял, как это вышло, мэм. Но он получил заслуженно. Он в глаза воспитательнице смотрит, прямо, четко и молчит. Больше ничего не говорит. Каким бы странным он им всем ни казался, они не могут доказать, что это сделал он. Но в тот вечер он сам понимает, что именно сделал, на что вообще способна его злость. И его за это даже не могут наказать; его никогда не смогут наказать. На следующий день его показывают очередному психиатру. В отличие от других мальчишек Том не ждет, что однажды дверь откроется и придет его отец. Лишь думает о том, что его отец просто не знает о нем. Если бы знал, не оставил бы его среди этих идиотов, не оставил бы и рассказал бы, почему он может причинять боль тем, кто делает больно ему, почему он может управлять вещами. Почему змеи приползают к его окну ночами и шепчут о своей жизни. Зато на соседнюю койку к нему больше никого не подселяют. А еще все вокруг начинают называть его невменяемым. Законы приюта начинают действовать против него; и он учится ненавидеть это проклятое место еще сильнее, чем собственную мать, которой он был настолько не нужен, что она даже не пыталась выжить. Даже не пыталась остаться в живых ради него, даже не пыталась остаться с ним. Если он не нужен ей, то она ему не нужна тем более. Том знает, что он не похож на других, но ни у одного психиатра не находится какого-то серьезного диагноза, чтобы приют мог просто от него избавиться, чтобы его просто могли выкинуть. — Не делай глупостей, — уговаривает его преподавательница математики. — Ты хороший мальчик, Том, тебе надо завести друзей… Тебе никто не желает зла. Он кивает. Он всегда кивает, когда ему говорят то, что ему не нравится. И никогда не огрызается, не начинает кричать и топать, как это делают другие мальчишки. Он молчаливый, покладистый и учится лучше всех. Окна всех спален вылетают в тот день, когда змей вокруг приюта приезжают травить. Слезы на глазах он трет кулаками и что-то врет про сильные ветра в апреле. Запах отравы тонкий, когда их всех уводят в другое крыло, а его он душит. Душит, и ему плевать на то, что ребята постарше на него странно косятся, когда он вечером пальцами копается в траве и кустах. Когда он зовет их, когда на этот зов никто не отзывается. — Опасных тварей надо было уничтожить, — поучительно говорит один из воспитателей, не ему даже, а другим мальчишкам. Том смотрит на него и кивает. Опасных тварей надо уничтожить. И прямо сейчас он видит перед собой опасную тварь. Его так трясет от злости, что он даже крадет нож с кухни, когда повара отворачиваются. Прячет его под подушкой и представляет, как воткнет его в горло тому самому воспитателю. Мистеру Синклеру, который и вызвал убийц. Того самого, который разговаривает с ним свысока и пару раз высказывался про его мать. Ближе к утру, когда злость выматывает настолько, что он засыпает, мысли и про нож, и про мистера Синклера отступают. Том перестает отвечать на все вопросы, кроме тех, что преподаватели задают во время занятий. Ему десять, его друзей, единственных друзей, которые его понимали, убили, а ботинки пару раз в неделю кто-то макает в унитаз. Поэтому, когда кто-то заговаривает о том, что родители придут и заберут, он ни во что не верит. Лишь смотрит иногда на забор приюта, поднимает взгляд к небу — и убеждает самого себя, что однажды он выйдет отсюда. Выйдет и взлетит так высоко, что никто из этих подонков просто до него не достанет. Он будет далеко-далеко отсюда, от этой жизни и от этой злости, которая изнутри разрывает его на части. Когда мужчина средних лет, зовущий себя профессором Дамблдором, открывает перед одиннадцатилетним Томом ворота этого самого забора, он и правда летит. Но отец все равно не приходит, отец не оказывается особенным. Его отец, если верить рассказам Дамблдора, отказывается таким бы обычным, бесполезным и слабым. И силу, которую Реддл чувствует в себе, с ним никто не разделяет, но ему обещают новый дом — не похожий на это серое затхлое место, в котором воняет сыростью, мочой и ненавистью. И он выходит за ворота этого чертового приюта. Лишь для того, чтобы вернуться сюда следующим летом и ненавидеть их всех еще больше.