Крестраж

Вскрывать отцовский бар вместо подготовки к экзаменам, наверное, не самая лучшая идея, но Лестрейндж собственные идеи на хорошие и плохие никогда не делит. К тому же, надо быть совсем идиотом, чтобы думать, что замок с крепким алкоголем нельзя вскрыть подручными средствами. Он этому научился еще в пятнадцать, но об этом отцу, пожалуй, лучше не знать. Ровно как и то, что напивается он из-за того самого «хорошего молодого человека», который нравится отцу больше, чем он, его родной сын, из-за того, кого ему в пример ставят с укором. «Неужели тебе так сложно быть как Том?» Первый глоток жжет, но сначала всегда так. «Если бы он на тебя хорошо не влиял, ты бы уже связался к наркоманами». Второй и третий идут подряд, ровно как и четвертый, и пятый. Можно поиграть в воспитанного сына богатых родителей, налить все в стакан и болтать жидкость, конечно, но он этой херней страдает только для того, чтобы впечатлить кого-то. Один на один с бутылкой джина можно и не выпендриваться. «Тебе бы с ним общаться почаще. Может, мозги наконец в правильном направлении применять начнешь.» Не, похуй, поздно. Реджи задницей на ковер усаживается, спиной прижимается к шкафу и смотрит на этот треклятый пейзаж, который висит у отца в кабинете последние лет десять, если не больше. Бесполезная штука, совершенно. Еще и копия, судя по всему. Нахера отцу копия, если он может позволить себе оригинал? Нахера отцу пытаться сделать из него нормального сына, которого он так хочет видеть, если можно просто завести еще одного? Он за телефоном в карман лезет еще после нескольких глотков, когда голова пока не плывет, но язык на вкус уже хорошо так горчит от джина. Последнее висящее «иди нахуй» от Тома не просто мозолит глаза, скорее заставляет вцепиться взглядом и не видеть ничего вокруг. Он-то пойдет, он еще как пойдет. Реджи делает очередной глоток из бутылки, головой дергает от крепости, моргает, а потом снова пялится на эти два слова. Так, будто можно прожечь дыру в экране телефона. Будто можно так долго смотреть, что под этим сообщением появится еще одно. Он затылком откидывается на дверцу шкафа. Нет, они разорались, конечно, — хотя в случае Тома скорее расшипелись, — но это все херня. Он когда злой, то вообще себя не контролирует. И это же все херня, да? Это все ничего не значит. От вкуса джина только тошнит, он морщится, но делает еще один глоток. В конце концов, он пьет не ради вкуса. К телефону Том, разумеется, не подходит, когда он все же решается ему позвонить, нажимает на трубку на экране. Второй звонок просто сбрасывается. — Да возьми ты трубку, — бурчит он себе под нос, набирая в третий раз. На бутылку смотрит, телефон от уха убирает, чтобы убедиться, что набирает правильный номер. — Томми, блядь. Снова сброс. И когда он звонит в четвертый раз, то телефон оказывается «выключен или вне зоны доступа». Сука. Выключил все же. Реджи телефон швыряет с замахом, тот об пол бьется, а он только злится, дышит тяжело через нос, раздувая ноздри, и бутылку сжимает крепче. Это все херня, это ничего не значит. Ничего, кроме того, что он его просрал. Ощущение беспомощности только накрывает — джином тоже накрывает, но он себе в этом отчета не отдает, — и ноги к груди подтягивает, сжимается и выть начинает почти без звука. Зато затылком к дверце прикладывается со звуком, глухим и разово. И вроде как эта боль отрезвляет. ⠀⠀⠀⠀⠀⠀ ⠀⠀⠀⠀⠀⠀

***

На следующий день, когда он приходит только к третьему уроку, Том оказывается все на том же месте, где и сидит последние пару лет. И игнорирует его так же, как и последние несколько дней. Реджи чувствует себя последним идиотом, потому что башка трещит от похмелья, ему бы прилечь и воды, а он вместо этого пытается выловить его во время перерывов. Пытается догнать его — и не считает это плохой идеей, не кажется сам себе придурковатой псиной, носящейся за хозяином, когда ей ясно сказали отъебаться. Реддл даже взглядом его не удостаивает и не играет ведь, сука, а правда не видит его в упор, и это только раздражает. Реджи за руку его в мужской туалет затягивает, получает только порцию раздраженного шипения. — Руки, блядь, убери, — и он убирает. Ему два раза повторять не нужно. Том шаг в сторону делает, но он дверь закрывает и подпирает плечом. Кто-то дергает за ручку с той стороны. — Занято! Валите на другой этаж! — громко отзывается Реджи, а потом поворачивается обратно. — Давай просто поговорим, Томми. — Мне не о чем с тобой разговаривать. У Реддла во взгляде пассивная агрессия, а на лице почти спокойствие. Смотрит на него, как на врага, колючий и чужой. Настолько ледяной, насколько вообще можно быть. Лестрейндж понятия не имеет, что надо говорить, но долго над этим не думает. Он тяжелый вздох делает, наблюдает за тем, как Том сжимает лямку школьной сумки на плече, потом взгляд на его лицо переводит. — Мы оба херни наговорили. — Мне все равно, — обрывает его Том. — А теперь отойди и дай пройти. И Реджи упертый, твердолобый и упрямый. Но Том брови вскидывает, мол, что тебе не понятно, и он какого-то хера делает шаг в сторону, перестает держать дверь. Пялится только куда-то прямо перед собой, когда Том открывает дверь и просто уходит. Дверь за ним даже не хлопает, не так громко, как могла бы. Он кулаком по кафельной стене бьет с задержкой почти в десять секунд; боль на этот раз нихера не отрезвляет. Наверное, потому, что болит не рука.