Западный Лагерь

Странно, когда ты полностью зависишь от другого человека. Находишься там, где он. Испытываешь тоже, что и он. И даже просыпаешься ним в одно время посреди ночи. Именно это произошло 16 августа. Я невольно открыла глаза. Николь сидела на кровати. Осмотревшись, она на цыпочках начала подниматься по лестнице. Я шла за ней. Дойдя до второго этажа, моя подруга в темноте нащупала какую-то верёвочку на потолке. Через мгновенье она уже карабкалась по деревянным балкам стремянки, только что выпавшей с потолка. Чердак. Осознав это, я побежала к лесенке под крышу и быстро полезла за Николь. Она уже была там. В темноте я не могла разглядеть даже её лица. Она вернула стремянку в стандартное положение и нашла рубильник. Вспышка света заставила меня на мгновенье зажмуриться. Привыкнув, я попыталась сфокусировать взгляд. Какой там бардак! Завалы вещей, мебели, книг и другого старья, по началу, вызвали отвращение, но тут я заметила действия дочери Аполлона. Длинные, тонкие пальцы скользили по полкам книжного шкафа. Одна, две, четыре, шесть. Она выхватывала какие-то большие, толстые, потрепанные книжонки, из которых во все стороны торчали листы бумаги. Моя подруга села за старинный письменный стол и открыла самую большую книгу. На первом листе красивыми, завивающимися буквами было написано «На память». Это был мой почерк. Николь бережно перевернула страницу. Портрет Джона. Он был выполнен одним из братьев моей подруги, который очень хорошо рисовал. Курчавые волосы, выразительные глаза, длинные ресницы, слегка пухлые губы, красивые скулы – казалось, что у них у всех есть цвет, настолько невероятно была выполнена эта работа. Я вспомнила средне-русые кудряшки и голубые глаза сына Диониса. Он был единственный ребёнок бога виноделия, который не унаследовал сиреневые глаза отца. Шорох. На бумаге маленькая масляная картина. Девушка с Длинными прямыми волосами, густыми ресницами, гонкими губами, загорелой кожей и зеленовато-жёлтыми глазам смотрела на художника гордо, но по-доброму. Розовое пышное платье спускалось до самого пола. Тут меня осенило. Это ж была я! Как дочь Афродиты могла забыть собственную внешность? Неужели такое возможно? Но вопросы недолго мучили меня. Я уже успела привыкнуть к странностям голубого горизонта, в котором я очутилась. Моя подруга перевернула страницу. Опять картина, но на этот раз довольно большая относительно альбома, в который была вклеена. На холсте были пятеро ребят. Мечники. Мы весело обнялись и расплылись в самых широких улыбках, каких только могли. Одежда была рабочая, если сравнивать, чем-то напоминающая костюм для конного спорта, только намного проще, удобнее и симпатичнее. Все держали в одной свободной или видной художнику руке свой меч, в образе кулона. Артур в вытянутой вверх руке держал подвеску в виде двух чёрных, переплетенных между собой, драконов. Изо рта каждого существа полыхал огонь, сделанный из пламенного рубина. Ночная сталь – именно из неё был выкован циклопами меч бога Ареса - Феникс. Тейлор держал свой кулон у груди. Маленькая колбочка, с пробкой из оливкового дерева, была обвита тонкими веточками подземной бронзы. В центре красовался химеров изумруд. Дриада – ядовитое творенье кузнецов. Мой взгляд упал на меня саму. Рядом с плечом я держала большой, плоский розовый камень – клубничный янтарь. Тонкий ободок из музыкальной стали тянулся по краю камня и переходил в нежный цветок на поверхности кулона. Это был мой меч – Лира. Джон. Он поднёс подвеску к лицу и состроил рожу. Чёрные крылья летучей мыши из мертвецкого базальта были обрамлены тёмным металлом – подземным титаном. Фурия. Тёмное и непредсказуемое оружие. Я перевела взгляд. Николь. Сиреневая капелька сапфира гармонии мягко стекала с подвески из небесного серебра. Архангел. Описывать его нет смысла, я уже это делала, но могу напомнить – он ничуть не опасней Фурии. Ещё страница. Высокий парень стоит лицом к художнику, а девушка прижалась санной к его плечу. Коричневые, слегка курчавые, волосы мальчугана чуть ли не достают до плеч. Аквамариновые глаза блещут весёлыми искрами. Тонкие губы растянулись в не очень широкой улыбке. Загорелая кожа под носом уже покрылась лёгкой щетиной. Девушка с длинными, светлыми волосами, заигрывающее смотрит на него зелёными глазами. Её губки бантиком игриво расплылись в тихом смешке. Белоснежная кожа сливается с чистой рубашкой парня. Волосы уложены в невероятно нежную причёску. Одежды обоих – парадные. Синий с чёрным фрак, белая рубашка, красный бант и чёрные туфли паря вызывали уважение. А бежевое с розовым платье девушки – улыбку. Сэмюэль и Николь. Дочь Аполлона и сын Посейдона. Эта картина были единственной, где они были изображены, как два самых обычных подростка – молодой человек и незамужняя девица. Остальное творчество описывало их совсем с другой, намного более запутанной стороны. Они любили друг друга, наверное, ещё с тех ор, как Николь появилась в нашем лагере. Сэмюэль был первый, кто принял её с птичьими отростками. Это довольно грустная и долгая история, но скажу вам одно: хорошо это или плохо, но сын бога морей пропал без вести ещё до рождения Кэролайн. Слеза упала на картину. Моя подруга плакала. Молча. Беззвучно. Это всегда казалось мне немного странным. Как я не старалась, но рано или поздно я делала судорожный вздох, который выдавал моё состояние. А дочь Аполлона никогда не позволяла себе такой роскоши. Страницы шуршали. Мы не дышали. Воспоминания врезались в память. Но я перестала существовать в той реальности, которая появилась на листках бумаги. В альбомах были чёрно-белые фотографии, картины, эскизы, стихи и многое другое, но Николь была там без нас. Она была на многих изображениях, но иногда я просто не могла её узнать: разные причёски, разный цвет волос, разная одежда, разные люди вокруг. Но некоторые вещи оставались неизменными: зелёные глаза, стройная фигура, средний рост, губы бантиком и мертвецки-белая кожа. Я помню, что последнее всегда было бледным, но не настолько. Её кожа даже имела некоторый синий или фиолетовый оттенок. Я закрыла лицо руками. Все догадки медленно собирались в одну мазайку. Нет, моя подруга не была богиней. Она даже не была наказана богами, подобно Сизифу, обречённому на вечные муки. Нет. Моя подруга была мертва. Я напрягла все извилины своего мозга. Как это может быть? Может это очередная глупая догадка? Я искала всё, что могло опровергнуть или доказать этот факт. Цвет кожи? Неужели это всё? Но тут меня осенило: запрос Афине. «Богиня мудрости даёт душу своим детям, но телу надо пройти неслыханные муки» - так гласила летопись нашего лагеря, но дети самой Афины утверждали, что познать эти муки могут только живые, но бездушные существа, которых нет. Неужели они ошибались? Хотя, Николь всегда была исключением, но это было слишком. Хлопок. Последний альбом лежал в стопке прочитанных. - Скоро кончатся эти монотонные снимки, - голос моей подруги звучал подавлено, заплакано и от того слегка приглушённо. Она небрежно вернула альбомы в шкаф. Какая же она всё-таки неряха! Хотя, она всегда такой была. Видимо, характер не меняется со временем, ну, или о крайней мере не до таких тонкостей. Но есть возможность, что я просто не видела подругу в привычной атмосфере, привыкшей к новой обстановке. А может, её эмоциональная натура стала безразличной спустя долгие годы. Как бы то ни было, это мне ещё предстояло узнать. Николь подошла к маленькому окошку. Вид с чердака был не слишком обширным, но часть лагеря была видна. Множество домиков, тёмный лес, Кроличья поляна. Столько событий, столько воспоминаний связано у меня с этим лагерем. А у неё? Ответа на этот вопрос я не хотела знать, одна мысль о нём пугала мой глупый разум. А дочь Аполлона смотрела на слегка посветлевшее на горизонте небо. Оно там было розовое. Когда я по каким-то обстоятельствам ночевала у Николь в домике, или она у меня, я часто просыпалась от шороха её шагов, и скрипа пола под её ногами, при этом я тихонько приоткрывала глаза и наблюдала, как она, прямо как сейчас, подходит к окну и встречает рассвет. Но её уставшие от врождённой бессонницы глаза сегодня смотрели на восходящее солнце совсем иначе. Взгляд был каким-то напряжённым и задумчивым, а не мечтательным и счастливым, как тогда. Моя подруга о чём-то думала, о чём-то очень важном. Но тут она медленно подняла руку и неизвестно кому показала куда-то вдаль. - Там, - её голос звучал уверенно. – Они там. На голубом горизонте. Я подошла поближе к окну и вгляделась в рассвет. Тонкая голубая полоска, разделяющая небо и землю, мягко струилась едва различимой змейкой. Может, действительно там находилась та розовая комната, где я очнулась? Вдруг, это и был тот сказочный голубой горизонт. Не царство Аида и не Олимп. Не жизнь и не сметь. Не земля и не небо. Мы стояли и смотрели на восход, следили за тем, как росинки на траве наливались багряными оттенками, наблюдали, как облака становятся похожими на розовых барашков и вдыхали нежную утреннюю прохладу. - И всё-таки, - моя подруга хило улыбнулась. – Не люблю утра. Они такие сонные, светлые, неторопливые, что даже как-то противно. Я непонимающе смотрела на неё. С кем она говорила? Неужели со мной? - Так зачем же ты каждый раз их встречаешь? – вырвалось у меня. - Почему? – она меня слышала? – Наверное, этот вопрос ты задала, да, Лилия? – нет, просто хочет слышать. – Даже не знаю. Просто по природе не люблю утра. Но встречаю каждое, потому что очень красиво, тем более, есть шанс, что в этот момент я увижу отца вне Олимпа. Я улыбнулась. В общем-то, при жизни я как-то не задавала себе того вопроса, который только что вырвался из моих уст, но ответ был настолько в стиле давно знакомой мне дочери Аполлона, что не порадоваться было просто невозможно. Высматривать отца в лучах рассвета. Звучит романтично, а выглядит – завораживающе. Детская мечта – встретиться с вечно занятым папой, как же она распространена среди полубогов! Каждый из нас имеет заветную мечту – быть с ними рядом, с обоими: мамой и папой, и так, чтобы они тоже были вместе и не ссорились. Глупо, но при этом ужасно грустно. Судорожный вздох моей подруги покрыл холодное стекло паром. Она сделала несколько шагов назад, на мгновенье остановилась, а потом направилась к куче мебели, захламлённой бумагами, книгами, одеждой и многим другим. Через пару мгновений она достала оттуда белую свечу. Николь вернулась к окну и поставила свечу на подоконнике. - Отец, подари мне капельку света и тепла в мой последний тринадцатый день рождения, - сказав это она в последний раз взглянула на восходящее солнце, окинула взглядом чердак и, толкнув ногой люк в полу, пошла обратно в спальню, где осталась ждать пробуждения брата и сестры.