По инерции

Рональд, оказавшись в гостиной на площади Гриммо, рухнул на ковер возле камина: ноги отказывались держать его. Он ощутимо приложился затылком, но ему было все равно; он уставился невидящим взглядом в местами осыпавшийся и обветшалый потолок, а в голове воцарилась пустота. Давящая тишина, внутри и снаружи, не приносящая никакого успокоения или утешения. Эмоций и переживаний в нем тоже, на удивление, не осталось. Всё вылетело из него одним махом, когда Гермиона содрогнулась от его прикосновения. Укол боли под ребрами, и он закрывает глаза, чтобы снова под веками вспыхнул образ дрожащей, напуганной брюнетки, сжавшейся на полу у его ног. «И причиной её страха стал я. Тот, кто всегда защищал и оберегал её, стал монстром», — новый укол боли был намного острее. Удар по его достоинству и чести. Его опрометчивый поступок разрушил образ самого себя как героя не только в её глазах, но и в своих собственных. Мысли о ситуации с Джейн отошли далеко на второй план. Он пытался оправдаться тем, что был на эмоциях, но на трезвую голову это звучало довольно неубедительно. «Я не имел права так себя вести с ней. Я ведь любил эту женщину и ценил до сих пор. Теперь она вряд ли меня простит», — свинцовая мысль легла неподъемной глыбой, и чувствовалось, что с этим придется научиться жить. А Рон знал только одно средство, помогающее ему смиряться с ударами судьбы, начиная потерей сестры и племянников и заканчивая разводом. Двигался Рон на полном автомате, без единой лишней мысли в голове, уверенно и спокойно. Ему нужно было забыться, ни о какой работе не могло быть и речи. Быстро черкнув письмо о том, что он отправился за покупкой необходимых материалов во Францию, и отправив сову в Министерство, Рон направился прямиком на кухню, где и столкнулся с Оливией. — О, доброе утро, Рон, — с теплой улыбкой, но как-то взволнованно поприветствовала его девушка. В её взгляде читалось беспокойство, и Рон понял: она знает. Кинув в ответ хмурый взгляд, от которого рыжая сжалась и сконфуженно отвела взгляд, он сел и призвал стакан и бутылку огневиски. Было видно, что Оливия что-то хочет сказать по этому поводу, но взгляд мужчины буквально закрыл ей рот. Она снова опустила глаза, видимо, не зная, как начать разговор. Рональд же вообще не желал разговаривать. Он уже опрокинул в себя первую порцию огневиски, крепко зажмуриваясь от обжигающего горло и желудок пойла. Физическое страдание почти достигло по силе страдания эмоционального, и он испытывал какое-то мазохистское удовлетворение, будто эти неприятные ощущения служили неким наказанием за его поступок. Но за считанные секунды алкоголь попал в кровь, по телу разлилось тепло и расслабление, мозг затуманился, и ему стало уже всё равно. Он просто продолжал наливать и выпивать. Краем глаза он видел, как Оливия, заварив себе кофе, села напротив и, бросая на него тревожные взгляды, молча начала пить из своей чашки. Но ему было все равно на её жалость, которая так и сквозила в её глазах. «К черту твою жалость!» — мысленно проорал Рон, а вслух у него неожиданно вырвалось тихое и болезненное: — Я заслужил всё это. Он ненавидел себя за то, что сказал подобное, да еще и таким тоном. Ненавидел её шокированный взгляд и потянувшуюся к нему руку в попытке утешить его. Рональд остановил её порыв всё тем же тяжелым, предупреждающим взглядом. Оливия отдернула руку и замерла. — Не смей меня жалеть, женщина! Не смей, Салазар тебя дери! — его голос был холодным и твердым, и это подействовало отрезвляюще на ни обоих. Гранд нахмурилась, в её глазах промелькнула обида. Вздернув подбородок, чем напомнила в этот момент Гермиону, она взяла чашку и, гордо расправив плечи, вышла из кухни. Через несколько секунд громко хлопнула дверь гостиной. А Рон опустил голову на стол, ругая себя за очередной промах. Недовольство собой переросло в нечто клокочущее за грудиной, и он со всей силы ударил лбом о деревянную поверхность, будто снова наказывая себя. Чувство поутихло, а в голове вспыхнуло: «Я точно мазохист». Мысль вызвала горькую улыбку. Рон пил и думал, затем пил и гнал мысли прочь. Он то впадал в отчаяние и самобичевание, то в обвинения всех остальных, и тогда испытывал злость и обиду. В такие моменты случались всплески стихийной магии, от которых страдала кухонная мебель и посуда. Такие эмоциональные горки его порядком истощили. Рональд чувствовал себя опустошенным и уставшим. «Идеальное состояние. Теперь можно забыться сном, не боясь бессонницы или кошмаров», — отметил про себя Уизли и направился к лестнице. Проходя мимо двери в гостиную, он замедлил шаг: его мучили угрызения совести, и он решил извиниться перед Оливией. Он постучал и, услышав: «Заходи», толкнул дверь и вошел в комнату. — Странно, что ты спрашиваешь разрешения войти в своем собственном доме, — без тени улыбки заметила Гранд, прожигая его взглядом. Рон неловко переминался с ноги на ногу, потирая шею. — Оливия, я хотел извиниться за свое поведение на кухне. Ты, безусловно, не заслужила такого отношения, ведь ты хотела меня поддержать, я это видел. Понимаю, что Гермиона уже рассказала… — Да, рассказала, — спокойно перебила его Гранд, поднимаясь с кресла и приближаясь к нему. Неожиданно для себя Рону стало еще более неловко: то ли от её взгляда, в котором смешались забота и осуждение, то ли от алкоголя, то ли от внезапной мысли о том, что она довольно привлекательная девушка. Нет, он, конечно, и раньше это замечал, да и длительное воздержание тоже давало о себе знать. Но почему именно сейчас мозг думает в этом направлении? — В общем, прости меня. В моей жизни сейчас далеко не лучший период, всё как-то слишком запуталось, усложнилось, и я совершаю ошибку за ошибкой. — Хорошо, извинения приняты, — ответила Оливия, продолжая сверлить его взглядом. «Она еще чего-то ждет?» — непонимающе подумал мужчина. — Эм, я пожалуй пойду, мне нужно немного поспать, — неловко произнес Рон и уже развернулся, чтобы уйти, но вопрос, раздавшийся за его спиной, заставил его замереть. — Что это было на кухне? «Я заслужил всё это». Что это значит? Рон пытался подобрать слова, но захмелевший мозг туго соображал. — Я…поступил плохо с Гермионой вчера, после нашего разговора, и теперь она боится меня. Он ощутил резкий рывок за правое плечо, его развернуло на сто восемьдесят градусов, а щеку обожгла звонкая пощечина такой силы, что голову резко мотнуло в сторону. Рон, на удивление, не впал в ярость, а лишь недоуменно уставился на Оливию. Её взгляд был спокойным и уверенным, было видно, что сделала она это не на эмоциях. — Ты, видимо, немного запутался в ситуации, Рональд. Позволь мне прояснить её для тебя. Я хоть и являюсь подругой Гермионы и в чем-то даже могу понять её поступок и мотивы. Но я считаю её виноватой. Её и только её. Она должна нести ответственность за это и быть готовой к последствиям. Она знала, как ты отреагируешь, и жутко боялась разговора с тобой, это было видно. Она знала, что это может стать причиной разрыва ваших отношений, что её будут презирать или ненавидеть ты и твои родственники, а может и весь волшебный мир. Гермиона понимала всё это, но она поборола свой страх и сделала всё правильно. И ты тоже сделал всё правильно, Рональд! Даже в приступе гнева ты не причинил ей вреда, наоборот, оградил её от своей реакции. А та её реакция, которую ты принял за страх… Скорее всего, она просто была вся на нервах. Нужно дать время ей и себе, успокоиться и уже потом поговорить снова. — Ты ошибаешься, Оливия. Я наделал глупостей. Ночью я отправился к Малфою, пытаясь наложить на него Обливиэйт. Я не хотел, чтобы Джейн узнала, что он её отец по крови. — Ну, с кем не бывает, — усмехнулась рыжая. — Алкоголь вообще не лучший советчик, Рон. Главное, что ты понимаешь, что совершил глупость. В конце концов, ничего непоправимого не случилось. А с Гермионой у вас всё наладится, если ты сам этого захочешь. Уверена, она тобой сильно дорожит, и твое негативное к ней отношение ранит её больше, чем то, как ы поступил с ней вчера. Её голос звучал так убедительно и в то же время успокаивающе. Этому голосу хотелось верить, а глаза, полные понимания и сострадания, затягивали, будто омуты. Гранд, пока говорила, подошла к нему еще ближе. «Интересно, она сама замечает, как мало между нами осталось пространства?» Видимо, не замечала, продолжая спокойно рассуждать, не обращая внимания на его расфокусированный взгляд, блуждающий от её глаз к пухлым розовым губам, двигающимся, вытягивающимся, сжимающимся, округляющимся… Одним уверенным движением он прижимается к её манящим губам своими. Её рот приоткрывается от удивления, и Рон проникает языком внутрь, касаясь её языка. Глаза Оливии, сначала распахнувшиеся от изумления, закрываются, а черты лица разглаживаются. Она отвечает на его поцелуй и немного подается вперед, попадая в кольцо крепких рук. Мысли вылетели из головы. Или были стерты огромным ластиком или Обливиэйтом. Осталось лишь ощущение тягучего, сладкого, глубокого поцелуя. Девушка тихо застонала, когда его руки, до этого обнимавшие её за талию, спустились ниже и крепко сжали её упругие ягодицы. Что-то щелкнуло в его затуманенном сознании, Рон прервал поцелуй, убирая руки подальше от тела Оливии. Та открыла глаза, но в них не было недоумения или замешательства; девушка будто сама всё понимала: и его импульсивный поцелуй, и то, почему он его прервал. Она смущенно опустила голову, пряча раскрасневшиеся щеки и убирая руки с его груди. «Очевидно, ей понравилось», — со смесью удовлетворения и удивления отметил про себя Рон. Ему льстила её реакция, но и поражала. Ведь Гермиона никогда так не реагировала на его поцелуи, и он даже начал считать себя профаном в этом деле. — Извини, Оливия, за это. Алкоголь действительно не лучший советчик, как ты и сказала. Мне лучше пойти спать прямо сейчас. Спасибо за твои слова, я прислушаюсь к ним. Гранд молча кивнула в ответ, и Рон покинул комнату. Лишь войдя в спальню, он заметил сбившийся сердечный ритм и медленно спадающее возбуждение. У него встал от одного поцелуя! Как бы он не любил Гермиону, но от поцелуев с ней он ни разу так не заводился. «Черт, Оливия ведь, наверняка, чувствовала мой стояк! Поэтому и стонала?!» — мысли будоражили его кровь. На губах еще оставался привкус кофе, который она пила, и ощущение мягкости и податливости её губ языка, тела, ягодиц… Возбуждение вернулось с новой силой, и ему пришлось принять холодный душ. Завалившись на кровать, он почувствовал невероятную слабость и почти мгновенно заснул.