Имя мне - легион

Молитвой свои действия Хавок не назвал бы никогда. То, что внешне могло так атрибутироваться, было лишь вариантом медитации и разбором собственных полётов, поскольку больше некому этим заняться. Остальные братья его сторонились и предпочитали не общаться больше, чем позволяла легенда, да и во внутренние разговоры его звали только тогда, когда иначе было нельзя. Хавок смирился с таким положением вещей, но раз в восемь дней обязательно запирался в одной из дальних комнат либрариума и сидел, глядя на зажжённые свечи, в тишине и размышлениях. Вот и сегодня он сидел так. Возможно, на самом деле стоило налаживать связи или зажать кого в углу для откровенного разговора, но… Но, но, но. Проклятое вездесущее «но». Хавок пробудился после перевода в Четырнадцатый. И пробудился катастрофически. Если закрыть глаза, он вновь увидит растерзанные тела своих товарищей. Своих братьев по оружию. Свою группу, с которой он шёл сквозь дышащие ядом болота, сквозь отравленные заводи, сквозь непроглядный туман из газов. И которую он убил своим пробуждением. Неудивительно, что его начали сторониться. Он бы и сам постарался держаться подальше от необученного псайкера, рядом с которым разрушается что угодно. Матушка — обе матушки, если быть честным — хмурилась, когда госпожа Морра вызвала их. Не то что они были недовольны (определённо были), но не сказали и слова. Лишь кивали, принимая аргументы. Госпожа Магна, которую тоже вызвали тогда, показала ему самые базовые приёмы самозащиты и самоконтроля, и он неукоснительно совершенствовался в этих направлениях. Больше ему не требовалось, как он считал тогда, однако перераспределили общим решением к библиариям — и учёба поглотила его. Беспокойный дар требовал выхода, и пергамент изредка рассыпался от касания. Но Хавок взял свой талант под контроль — насколько смог. И вырывался в первые ряды, чтобы спустить пар — и не навредить кому-то ещё. Его уже начинали сторониться и другие, но пока не так явно. Пока вокруг него не начала образовываться пустота. Всего несколько дней — и вот он здесь. Смотрит на дрожащие огоньки свечей, на стекающий воск, прокручивает в голове каждый момент и сковывает свою силу ещё больше, чтобы не разнесла ничего вокруг. Шорох за спиной он не услышал — почувствовал. Иногда ему казалось, что нежданный, нежеланный дар издевается над носителем и показывает, когда госпожа Морра оказывается достаточно близко. Иногда хотелось прийти к ней, опуститься на колени и попросить о смерти, если забвение даровать невозможно. Правда, матушка бы расстроилась. Многие, как думал Хавок, погибали и оставляли шрамы на её — их — сердце. И кто поручится, что она — они — не ожесточалась с каждым мертвецом, при жизни бывшим сыном? Хавок поднялся. Развернулся. Склонил голову, приветствуя единоличную повелительницу Четырнадцатого легиона. Та же безмолвно смотрела на него, стоя на пороге узкого прохода, на границе живого и тёплого света от огня; блики блуждали по странному шитью подола белой юбки, тень расплывалась и исчезала, а потом она переступила и сказала во мрак за собой: — С ним всё в порядке. Он слышал шаги там, в темноте. Он хотел узнать, кто там был, однако идти пришлось бы мимо госпожи Морры, а это могло быть… опасно. — Твои беспокоятся о тебе, — сказала она, сложив руки на груди. Хавок опустил взгляд. Тончайший слой пыли на голом металле, где выделялись только его собственные следы, казался теперь неимоверно важным. Необходимо было изучить расположение каждой пылинки, определить средние параметры и, наверное, кисточкой смести выходящие за доверительный интервал. Ведь поговаривали же, что строгая красота математических расчётов способна держать в узде любыедушевные порывы, пусть даже и не такие разрушительные, как у Хавока. — Я недостоин, — выдавил он из себя. — Меня следовало вывести… из группы. — Не вижу причины. Хавок резко выдохнул. Вдохнул. Принялся повторять под себя личную мантру: ещё тогда, когда ему было страшно, когда он не умел себя контролировать, госпожа Магна преподала ему первый урок — иметь фокус. Может, это отрывок стихотворения, может, абзац из книги, может, песня… что угодно, только нужно повторять и повторять, чтобы вогнать ум в колею. Очистить от тревог — или хотя бы отгородиться от них. — Всех их беспокоит, что ты отдаляешься, — вновь сказала госпожа Морра. После чего покинула его. Оставила в тенях, дрожащих от слабого пламени свечи. В ходящих по кругу мыслях, что заставляли страдать. Во время перелётов по имматериуму время не имело никакого значения. Корабельные хроно отсекали привычные терранские часы, а внутренние сети вели счёт дней, но на самом деле — они могли выйти неизвестно когда. Могли не вернуться вовсе. Могли потеряться, чтобы найтись… или изменить прошлое, породить временной парадокс или замкнуть давно открытую петлю. Хавок много читал. Братья из Семнадцатого исправно делились названиями книг, а техножрецы не менее исправно пытались не делиться знаниями. Впрочем, хватило одной короткой и, как всегда, случайной вспышки, от которой рассыпался кожух одного из многих инфопланшетов, и с тех пор никаких препятствий техножречество не чинило. Даже делилось какими-то своими загадочными выкладками, если говорить о старших магосах. Хавок понимал с пятого на десятое, но радовался и такой компании. Остальные сторонились его. Держались несколько поодаль. Даже братья. Даже другие библиарии. Даже… да даже техножрецы, просто они приходили удовлетворять своё и чужое любопытство в короткие промежутки свободного времени. В своей келье Хавок расписывал стену выкладками по квантовой запутанности. Он чертил невообразимые графики, писал многоэтажные формулы и сжимал их до операторов, он подставлял изредка значения — и графит всё равно осыпался пылью в его руках. Не из-за своей природной хрупкости, а из-за мелких выбросов его дара. Тогда он садился на пол и начинал бормотать по кругу одно и то же, почти беззвучно; личная мантра возвращала контроль, успокаивала, приводила в равновесие дрогнувший разум и никогда, никогда не подводила. Может быть, он раскачивался, пока повторял одно и то же, но что точно Хавок знал: слёзы, что текли у него по щекам, порождались в ходе этих актов отчаяния. Никто не беспокоился, почему он является в книгохранилище в те сумрачные часы, когда почти по всему кораблю наступает вычисляемая ночь; почему оставляет книги на конторке, разложив одни формуляры на обложках, а другие сложив стопкой рядом; почему игнорирует собрания, занятия, приём пищи и тренировки — но тут Хавок кривил душой: на самом деле ему поначалу часто приходили запросы, даже пару раз прилетали сервочерепа, и только из-за его постоянного игнорирования всё сошло на нет. И спроси его сама госпожа, в чём дело, он бы ответил… да ничего бы он не ответил, он бы просто отвернулся и ушёл в темноту. Пусть другие объясняются перед ней. Пусть расскажут, почему всё именно так. Хавок как раз сидел, перечитывал главу о червоточинах пространства-времени и способах их обнаружения, когда к нему сначала вежливо постучали, а потом приоткрыли дверь. — Всё сидишь? К тебе позволено зайти? Он чуть резче, чем собирался, захлопнул книгу, скользнул взглядом по недавно вычерченной вновь схеме гравитационных колебаний вокруг чёрной дыры звёздной массы и наконец повернулся к тому, кто рискнул пересечь эту пустоту вокруг. — Заходи, если не боишься. Гость кивнул и каким-то неведомым манером просочился — в полной силовой броне! — боком внутрь, ничего не задев и не распахнув дверь настежь. Меньше всего на свете Хавок хотел бы узнать, что снаружи стоит толпа то ли неравнодушных на самом деле братьев, то есть кузенов, а может, всё-таки и братьев, то ли проигравших в каком-нибудь споре, но не настолько, как… ну да, Хеймлих. Кто ещё это мог бы быть? — Как у тебя дела? — участливо спросил Хеймлих. Что-то в этом было не так. То ли избыточное дружелюбие, то ли полное несовпадение между вежливой и всё равно открытой улыбкой и загнанным каким-то взглядом, настороженным, оценивающим. Заболела голова. Хавок стиснул виски. — Как видишь, — процедил он. Нет, нельзя злиться. Хеймлих… он просто пытается. Он… ничего не делает. Ничего… плохого. — Зачем пришёл? — Давно просто не видел тебя, — пожал гость плечами. Ну, как смог это сделать. Движение обозначил. — Чего ты тут сидишь один? Обидел кто? Так матушка… — Никто меня не обижал, — резко бросил Хавок. — Зачем ты пришёл? Боль становилась невыносимой. И вместе с ней наружу рвалось что-то страшное, что-то такое, что следовало запереть или посадить на цепь, но никак не давать выбираться наружу. — Уходи. Немедленно. — Хавок… — Уходи, слышишь! Уходи, если хочешь жить! Пол застонал. Металлические пластины пытались вздыбиться, откуда-то пошли ржавые разводы. Хавок стиснул зубы и сжал виски ещё крепче. Нет, он не сдастся. Он похоронит этот дар. Или заставит стихнуть и уйти вглубь, подальше от… Он не знал, остался ли один. Наедине со своим даром. Как оказалось позже, ничего страшного не произошло. Просто так совпали шторм и резкий выход из варпа, со слов старшего библиария. С его же слов, Хавок проявил удивительную выдержку, сдерживая свои силы, пока до него добирались братья. Но возле его койки в апотекарионе всё равно была пустота. Конечно, ему сказали, что это стандартная практика. Конечно. Каждый псайкер легиона, конечно же, лежит один, когда с ним что-то происходит; и Хавок настойчиво отгонял мысль, что только после сражений все раненые лежат вместе, потому что медицинская помощь нужна всем одинаково. Впрочем, он быстро сообразил, что не совсем один — снаружи, за толстым стеклом, всегда был кто-то из библиариев; не учеников, а полноправных, обученных, умеющих справляться с такими проблемами. Иногда ему казалось, что и старший библиарий приходит, чтобы посмотреть на самую большую катастрофу своего подразделения. Иногда — что в неверных тенях на него смотрит тонкая тень госпожи Морры своими печальными огромными глазами. Так или иначе, спустя несколько недель к нему зашёл сначала Игнацио, а за ним уже сервиторы с бронёй. — Облачайся, — хмуро сказал Игнацио, опираясь на свой посох. — Война не ждёт. Война в самом деле не ждала. Пока они шли на передовую, Игнацио очень скупо поведал, что Хавок пропустил. С одной стороны, многое — несколько генеральных сражений, вальс с неожиданно выпавшим в реальность пиратским звеном кораблей, присоединение четырёх обитаемых миров; с другой — совсем немного, поскольку библиарии занимались рутинной поддержкой остальных подразделений, а матушка лично на поле боя не выходила. Когда они подошли к негромко переговаривающейся между собой группе библиариев, те смолкли. Хавок внутренне подобрался, но на приветственные кивки тоже склонил голову. — Задачи ясны? — спросил старший библиарий. Все кивнули. — Тогда на позиции. Раньше начнём, быстрее госпожа поставит точку в этом вопросе. Хавок, когда-нибудь рассеивающие щиты ставил? — Мне… показывали, — помедлив, ответил Хавок. — Я пробовал, получалось. Игнацио кивнул. Он всё ещё был мрачен, и назвать причину было сложно — то ли недоволен своим учеником, то ли кто-то успел погибнуть из-за ошибки в расчётах. Игнацио, как знал Хавок, умел искать в будущем критически важные моменты, но никогда прямо не говорил об этом. — Значит, пройдёшь наконец боевое крещение, — улыбнулся старший библиарий. — Основная задача сейчас будет такой: рассеивать отдачу. Артиллерия скоро закончит обрабатывать противника, и нужно быть готовыми… «Отдача» была слишком сухим словом, чтобы обозначить смертоносную волну силы, расходившуюся от госпожи Морры как волна от брошенного камня. Эта сила уничтожала всё на своём пути, не разбирая своих и чужих. И потому все псайкеры Четырнадцатого легиона в обязательном порядке учились двум вещам: защищать остальных от этой волны и использовать матушкины волосы для нейтрализации последствий. Последнее Хавок не знал, для чего, да и не слишком Игнацио вдавался в детали: просто вкратце разъяснил теорию и перешёл уже к другим вещам. Хавок чувствовал себя неуютно, особенно когда его похлопали по плечу. Мысли смешались, но приказ был, в кои-то веки, простой и ясный: стоять на позиции, поддерживать созданный щит. Конечно, его подстраховывали — слева стоял старший библиарий, а справа наставник, однако всё равно Хавок чувствовал какую-то странную неловкость. Как будто его учат ходить. Вместе со всеми он повторял вслух формулу и совершал определённые движения. Простая и понятная задача, после выполнения которой кажется, что на кончиках пальцев гудит мощь никак не меньше флагманского реактора. Хавок даже улыбнулся… …а потом он увидел, как у горизонта пригибается и жухнет трава. Оглядываясь назад, Хавок не мог привести ни одной разумной причины, по которой он опустил руки и по своей воле вышел из-под щитов навстречу неминуемой смерти. Тогда всё казалось кристально ясным и настолько очевидным, что никаких слов не требовалось; потом — потом оказалось, что объяснять свои действия всё-таки надо, потому что это дома в Двадцатом госпожа рассуждает наметками и чутко вслушивается в любые предложения, пусть и безумные, а в Четырнадцатом всё-таки как-то надо с обоснованием. Не мог он объяснить щемящую тоску и желание посмотреть поближе. И почему он решил попробовать использовать свой дар против — тоже. И почему он засмеялся, когда увидел, что способен разрушить чистую энергию, что может остановить её, перехватить и направить куда пожелает… Хотя нет, смех он худо-бедно разъяснил: обрадовался. А ещё, о чём он не сказал, испытал невероятное облегчение — он не бесполезен. Правда, потом он всё равно упал, но исключительно от усталости. Навыков не хватило. — Ты мог погибнуть. Это было уже потом, когда Хавок пришёл в себя, а рядом сидел сосредоточенный Эгаэль и пинцетом перекладывал в воздухе над ним тончайшие чёрные волосы, почти моментально осыпавшиеся прахом; вокруг сплетались потоки сил, заходили братья — и братья тоже, — чтобы высказать ему за глупый и отчаянный поступок. «Ты сам отталкивал от себя, — гремел старший библиарий. — Честное слово, Хавок, в половине своих несчастий ты повинен сам! Надо было тебя лично выволакивать на занятия!» А Хавок слушал и думал: вот же как обернулось. «Да не убивал ты всех, бестолочь, Даар в саркофаге дредноута и в другой роте сейчас». Вообще сказали ему много, безусловно, правдивого и обидного до слёз, но как-то не к лицу космодесантнику плакать. Но было приятно. Парадоксально приятно, что его талант оказался полезен.