brick, meet window (наручник 2)

      Примечания авторки: «Чонгук стонет, когда падает обратно на кровать, сжимая руки на груди, как будто давление сможет умерить его сердечную боль.       — Когда же любовь начнет приносить счастье? Когда она перестанет ощущаться удавкой на шее?       Тэхён ухмыляется со своей стороны комнаты, энергично печатая какой-то html-код.       — Даже когда любовь приносит счастье, она не перестает тебя душить.»       Примечания переводчицы в конце главы :)       Чонгук помнит, каково было переспать с Чимином, как это было похоже на фундамент, построенный им для возведения цитадели исторического экстаза. Время, что они провели вместе в танцевальной студии, и разговоры, которые привели их в раздевалку, навсегда остались свежими в памяти Чонгука. В течение нескольких дней после этого обрывки эйфории терзали его разум, и он снова чувствовал приливы и отливы восторга над берегами своей тревоги.       В конце концов, это был его первый раз.       Оставаться девственником до поступления в колледж не было тем, что он тщательно планировал с помощью лей-линий. Так просто получилось. Так же просто, как столкнуться с невысоким танцором холодной октябрьской ночью. Как касаться этого парня в тех местах, в которых он трогал только себя. Это было похоже на падение в реальность и обратно, на путешествие в рай и в ад одновременно, на ситуацию, когда он почти кончил в рот кому-то, кого едва знал.       Не почти, а точно.       Это был его первый раз, и случился он с тем, кто использовал секс как обычное приветствие, кто здоровался с помощью римминга, а прощался массажем простаты. Но тогда Чонгук искренне верил в то, что он, главный противник Любви, все-таки вошел во вселенную дешевых романтических новелл и первых судьбоносных встреч. Он думал, что этот парень станет для него кем-то особенным. Но оказалось, что он ошибся.       — А кто сказал, что я не облажаюсь снова? — жалуется он, тяжело вздыхая на коленях Ёнсон. Его рот открывается и закрывается, задевая ткань ее мягкого красного платья — это, вероятно, самое близкое расстояние, на которое он когда-либо приблизится к девушке. — Я о том, что… Чимин – глобальная блядь. А я об этом даже не знал. Что, если я просто смотрю на мир через розовые очки? Что, если Сокджин на самом деле сумасшедший? Не такой, как Харли Квинн, где все вокруг хотят быть ею, а в плане секса… хладнокровного секса, сумасшедший в стиле Трумена Ка-блять-поте*.       Ёнсон проводит рукой по его голове, кругами расчесывая волнистые волосы. Это не успокаивает Чонгука так, как должно было; ее пальцы дрожат, будто она не уверена, что поступает правильно. Все давно знают, что, несмотря на то, что ей можно довериться, единственным человеком, которого она реально может физически утешить, является Мунбёль.       — Тебе действительно стоит начать использовать аллегории, которые поймут люди этого десятилетия. Ты же знаешь, что мне нужно идти, правда?       — Ладно, — с грустью выдыхает Чонгук, его ноздри раздуваются и нагревают лицо, делая смерть от удушья настолько близкой, что случайное самоубийство начинает казаться ему привлекательным. — Думаю, если ты больше никогда меня не увидишь, то можешь с уверенностью предполагать, что я умер, расплющенный под прессом разбитого сердца и задохнувшийся от…       — Господи Иисусе, — слышит он восклицание Мунбёль, сопровождающееся звуком открывающейся двери. — Почему ты все еще здесь? Разве у тебя нет соседа по комнате, чтобы скулить об этом ему?       — Он замужем. И у него дети.       Тишина парит в воздухе некоторое время, пока Ёнсон не начинает говорить:       — Он не ноет, он просто говорит что-то совершенно отдаленное и требующее очень длинных объяснений, но имеет в виду то, что по факту можно сказать в двух словах.       — И зачем ему это?       — Думаю, он просто любит слушать свою болтовню.       — Я, вообще-то, здесь, — бормочет он и поднимает увесистую руку, указывая на себя и чуть не протыкая ей глаз. — Собственной персоной. Вот когда у ваших друзей будут дети, а ваши родственники женятся, вы поймете, почему я такой. У меня нет выбора.       — А еще он немного в стельку.       Чонгук протестующе поднимает три пальца.       — Я выпил всего один бокал.       — Хорошо, — внезапно его поднимают с мягких коленей Ёнсон, отрывают от наслаждения ароматом ее парфюма Viktor & Rolf, и он оказывается перед самым лицом Мунбёль. — Ты мне нравишься. Ты славный малый. По большей части, ты занимаешься своими делами и никогда не ждешь чужих подачек, вот почему мы продолжаем общаться с тобой. Но это совершенно не значит, что ты можешь путаться у нас под ногами перед нашим свиданием, и определенно значит, что тебе нужно прекратить делать то, что ты делаешь прямо сейчас.       — Что именно?       — Вести себя, как первоклассный факбой, — она невозмутимо берет его за плечи, чтобы он перестал качаться. Может, он выпил чуть больше одного стакана. Но, в его защиту, сегодня пятница, и ближе к концу семестра всегда устраивают слишком много вечеринок. — Ты либо любишь этого чувака, позволяешь ему любить себя и живешь припеваючи. Либо ты его не хочешь и живешь припеваючи. А эта жалость к себе должна была быть повержена наповал еще вчера.       — Все не так просто, — произносит он после долгого молчания, после продолжительной попытки не думать обо всем, но в конечном счете потерпев неудачу. — Он хочет не только меня.       Мунбёль еще раз сжимает его плечи — сильно, впиваясь ногтями в тонкую кожу. Это физическое определение беспощадной любви.       — Тогда сделай так, чтобы он хотел тебя. И только тебя.       Сокджин сворачивается калачиком, как гусеница в коконе, лежа в своей постели и погружаясь в то, что выглядит как устрашающий аналог самокопания. Все эти дни он закрывался ото всех и держал себя в темнице своих мыслей, считая одиночное заключение единственным подходящим наказанием. С одной стороны, Юнги считал это смешным, но с другой, по крайней мере, Сокджин не устроил смертную самоказнь и не посадил себя в камеру смертников.       По мнению Юнги, это было чертовски глупо. Конечно, он знает, что влюбленность Сокджина в Чонгука была глубже, чем его другие легкие увлечения, которых он считал милашками или «очаровательно отчаявшимися» людьми. Сокджин, возможно, не сразу это осознал, но Юнги точно помнит момент — нет, секунду — когда Сокджин начал говорить о Чонгуке по-другому.       ( — Он милый, да?       Когда Юнги отстранился, чтобы посмотреть на выражение лица Сокджина, он заметил, что тот смотрел куда-то в неосязаемую даль; розовый румянец рассыпался по его щекам, а нежные губы стремительно краснели. Сокджин оглянулся на него.       — Что?       — Оу, — усмехнулся Сокджин и продолжил свое ласковое нападение на торс Юнги. — Я знаю… ты просто ревнуешь.       — Вообще нет.       Он снова смеется.       — Конечно.)       Но даже так разочарование Сокджина, то, как он посмотрел на Юнги, словно тот ударил его, было неоправданным. Никто не нуждался в Чонгуке, тем более не кто-то такой, как Сокджин.       В третий раз за три дня Юнги забирается в чужую кровать, подползает к фигуре старшего и прижимается к его спине.       — Ты можешь перестать притворяться. Никто не смотрит.       — Не трогай меня.       Голос Сокджина немного отличается от того, как звучит врожденная безнадежность, но в нем определенно есть звучание чистилища, встретившего забвение. Юнги гладит его по спине несколько раз.       — Хочешь, я избавлю тебя от этих мыслей?       — Ты сделал это специально, — Сокджин становится тихим, когда он шепчет это. Его произношение чрезмерно гладкое, как ветер, скользящий по пустому пшеничному полю.       — … но я не заставлял тебя это делать.       — Ты же знаешь, что я доверял тебе. Знаешь, что доверяю, ты знаешь… я не понимаю, почему продолжаю делать это, мне стоило подумать об этом сто раз.       — Да брось, — Юнги отстраняется от того места, где выцеловывал шею Сокджина. — Ты не можешь винить в этом меня. Я просто предложил тебе кое-что, дал пару советов. Если бы я сказал тебе съехать на машине с обрыва, не думаю, что ты бы меня послушал.       Сокджин усмехается.       — Я бы, наверное, так и сделал.       Юнги не отвечает. Не потому, что он не согласен с ним, а потому, что знает, что это правда. Вероятно, Юнги мог бы попросить его поджечь себя обещанием свободных отношений, и Сокджин бы подпрыгнул на месте, начав искать спички. Обычно подобное заявление — признание, что он является вершиной пирамиды желаний Сокджина, — заставляло его адски возбуждаться и давиться слюной от похоти. Но в этот момент он, уже весьма далекий от гордости, чувствует нечто, похожее на угрызения совести.       Словно он был балластом, не дающим добраться до желанной утопии.       — Помнишь, как я признался тебе в любви? В первый раз?       Юнги утвердительно хмыкает.       — Помнишь, что ты мне на это ответил?       Он хмыкает снова.       — Что с этим стало? — Сокджин тяжело вздыхает, натягивая одеяло еще плотнее вокруг себя. — Я не могу… я тебя не понимаю.       — Тут нечего понимать.       После этого они замолкают, и лишь легкое дыхание звучит между ними двумя. Юнги наклоняется ближе и губами касается бархатных сокджиновых волос, позволяя нескольким прядям щекотать его подбородок, а еще нескольким волоскам прилечь на его носу. Он вдыхает все, что только может.       — Но признай… всегда лучше, если это только ты и я, — его голос понижается до опасного шепота. — Мы вдвоем против целого мира.       Сокджин вздрагивает, и это очень напоминает признак его собственного поражения. Но затем он резко встряхивает одеяло, отталкивается и встает с кровати, словно его только что хотели изнасиловать.       — Этого не может быть.       — Быть чего?       — Нас… всего этого, — Сокджин выглядит потрясенным своим собственным прозрением. — То есть, правда, зачем мы это делаем? Нет никаких причин, не то чтобы ты правда серьезен насчет меня, не то чтобы ты собираешься надеть на мой палец кольцо через десять лет…       — Что, блять?       — Я не прошу тебя делать мне предложение, дурак. Но сам подумай: ты не хочешь этого. Во всяком случае, ты не хочешь ничего существенного. Мы, как ты говорил — как ты постоянно говоришь, — просто развлекаемся. Вот и все.       Юнги медленно садится.       — А когда это стало проблемой?       —… просто пора уже остепениться, не думаешь? — Сокджин снова присаживается и нерешительно тянется к чужой ладони, будто знает, что ему придется хвататься за соломинку. — Он очень мне нравится. И он… он может стать хорошим парнем для меня, таким хорошим, каким…       — Каким я не могу? Ты это хочешь сказать, не так ли?       Сокджин не соглашается, но и не отрицает этого. Он просто смотрит.       — Я продолжаю лажать перед ним, и все это из-за того, что я… я реально глупый. Правда чертовски глупый. Я хочу тебя, я люблю тебя и, вероятно, всегда буду тебя любить… но я хочу нормальных отношений. И я не думаю, что это возможно, если я все еще буду пытаться тебя удержать. Ты ведь понимаешь это, правда?       Юнги понимает.       И это больно.       Больно, как лимонный сок, залитый в сквозные раны. Как обжигающе горячая вода на каждом квадратном миллиметре чувствительной кожи. Как, возможно, это ощущалось бы, если бы он хорошо заботился о том, что было между ними — что можно было назвать любовью. Может, даже как разбитое сердце. Но только как, никогда не в действительности.       Несмотря на то, что он хочет закричать в знак протеста, может, даже выплюнуть несколько жестоких оскорблений, он этого не делает. Было бы легко назвать Сокджина дрянью, как он делал это бесчисленное количество раз, чтобы напоминать старшему, что он для него ничего не значит. Но честность того не стоит.       — Хм… что ж, полагаю, молодость победила опытность?       — Что это значит?       Юнги пожимает плечами. Ради какого-то ребенка ты собираешься смыть наши пять лет в унитаз?       — Не знаю… Удачи тебе, наверное.       — С тобой все будет в порядке?       Юнги на миллисекунду прикусывает язык. Но потом он сдается, встает с кровати и фыркает.       — Ты не такой уж особенный, ты не снежинка.       Générique et car de police играет из динамиков и усиливается в едва заполненном зрительном зале. Чонгук по-настоящему теряется в шуме мелодии, печальном звучании скрипки и образах Антуана Дойнеля, размышляющего о «Затерянном городе» в своем воображении. Даже так он сосредоточен на танце и на том, чтобы идти в ногу со своей партнершей. Она гибка и хорошо двигается, ее бледно-оранжевые волосы выглядят как огонь в свете прожекторов. Они достаточно яркие для того, чтобы он мог не думать о своих возможных ошибках.       — Обними ее крепче, — кричит режиссерка сквозь музыку, и ее голос срывается от страсти. — Ты влюблен, ты в отчаянии! Она – все, чего ты когда-либо желал!       Где-то в глубине сознания Чонгук слышит, как живущий там мини-Тэхён фыркает и замечает: «Откуда она так много знает о твоей жизни?»       Он прижимает Солли сильнее, и их тела теперь настолько близко, что если бы он был немного ниже, то наверняка почувствовал бы, как ее соски упираются ему в грудь. Он обнимает ее до тех пор, пока не убеждается, что их ребра будут в синяках, представляет, что она выше ростом, имеет широкие плечи и розовую потрясающую улыбку. Держится за нее так, словно находится в одной музыкальной ноте от того, чтобы прочитать ей вслух отрывок из «Дневника памяти», в котором Райан Гослинг признается в вечной любви.       Затем он воображает лицо Джина вместо ее лица, и настойчивые слова застревают у него в горле. В то же самое время, когда его мысли выравниваются, он спотыкается о собственные ноги и слышит измученный стон постановщицы.       — Это было близко, — говорит она, зажмурив глаза в какой-то запоздалой попытке удержаться за идеальную концовку, запланированную в ее голове. Открыв их, она сочувственно смотрит на Чонгука. — Что ж, хорошо, перерыв десять минут. Вам нужно отдохнуть.       Чонгук почти яростно отстраняется, дергаясь назад так, будто Солли проводила реанимацию и пропускала через него разряды тока. Он садится на край сцены, свесив ноги вдоль флуоресцентных ламп на полу. Музыка, наконец, прекращается, оставляя разрозненные переговоры других танцоров эхом отдаваться в почти пустом кабинете. Но вдруг голоса, обменивающиеся разнообразными историями, прерываются громким резонирующим грохотом захлопывающихся дверей.       Все оборачиваются в сторону входа, где Тэхён торопливо лавирует между сидений; его одежда помята, а волосы развеваются в разные стороны. Чонгук ненадолго замирает. Он знает, что Тэхён пришел сюда не для него. Он часто посещает премьеры для моральной поддержки, но никогда не появляется на репетициях.       Затем, словно предоставляя парню ответ на вопрос, Чимин спрыгивает со сцены и встречает Тэхёна на полпути. Чонгук отворачивается, чтобы не смотреть на них, обнимающихся и смотрящих друг на друга взглядом, который можно назвать неприлично-постельным. Он оглядывается назад — на сцену, на выстроенные декорации и на нескольких одногруппников, которые все еще задерживаются на площадке. А потом снова обращает внимание на проход, где Чимин и Тэхён улыбаются друг другу так, как это не подобает для общественного места.       Стоп. А как, черт возьми, Чимин вообще здесь оказался?       — Прости, я опоздал, — слышит он выдох Тэхёна прежде, чем смотрит на него. — Гук, иди сюда. Я принес кое-какие вкусняшки.       Чонгук несколько неохотно вдыхает их аромат, что пропитал одежду всех в этом зале и слишком прочно устоялся в воздухе. Но он все же подходит к ним. Потому что Тэхён определенно держит в руке арбузный смузи с алое вера, что является огромной слабостью младшего. Он забирает у Тэхёна стакан, как только спрыгивает со сцены.       — Почему ты здесь?       — Хотя бы сделай вид, что рад меня видеть. А если скажешь мне «спасибо», то вообще получишь Оскар.       — Спасибо, — говорит Чонгук с идеальной пропорцией раздражения, чтобы заставить Тэхёна поднять средний палец с болезненно-сладкой улыбкой. Он смотрит на Чимина, который, возможно или нет (это трудно сказать наверняка ввиду того, что большинство действий Чимина сексуализируются просто по факту), делает шоу из того, как пьет собственный коктейль. — И почему ты здесь?       Улыбка на лице Чимина немного сдувается.       — Я просто дублер, не переживай.       — Я не переживаю.       — И не надо, — говорит Тэхён, обнимая Чимина одной рукой и прижимая его к себе. Это движение заставляет Чимина немного понервничать, и Чонгук не упускает из виду, как тот оглядывает всех остальных: оценивает реакцию, прежде чем расслабиться. — Мы тут ненадолго, где-то еще на пятнадцать минут?       Чимин кивает.       — Я не центральная часть каста, так что мне нужно знать лишь основы.       Тэхён, прищурившись, смотрит на Чонгука.       — Ты был здесь целый день и не заметил его?       Чонгук пожимает плечами.       — Весь в себе, да?       Тэхён имеет в виду, что он слишком глубоко увяз в своих мыслях, теряясь и скрываясь в тени рассудка. Для этого дела у него была целая ниша, он погружался в себя так часто, что Тэхён даже приобрел привычку выдергивать его из самокопания, когда это необходимо. Вот почему Чонгук, несмотря на свои ранние жалобы на то, что ему пришлось делить с ним койку на первом курсе, попросил учебный офис оставить его с тем же соседом.       Даже несмотря на то, что Чонгук не рассказал и не намерен рассказывать ему о том, что случилось — о безрассудной дерзости Сокджина, о подавляющей гордости Юнги, глупом разговоре, который даже отдаленно не предполагал дойти до крайней точки, — Тэхён знает, что что-то происходит. Потому что он знает все.       — Я в порядке, — говорит Чонгук, отводя глаза от взгляда Тэхёна. Взгляда, который пестрит глубоко сокрытым в нем счастьем, тем самым, от которого, как внезапно понимает Чонгук, все пытались его отгородить. — Ничего такого…       Его слова ускользают от него как раз в тот момент, когда Сокджин делает очень медленные, очень нерешительные шаги в аудиторию: его глаза пылко сканируют пространство, прежде чем касаются стоящего там Чонгука. Когда он его замечает, то замирает. Замирает так, словно его поймали за попыткой своровать печенье. Затем он как-то боязливо улыбается и втягивает нижнюю губу, заставляя сердце Чонгука неистово биться, после чего смущенно машет ему рукой.       (— Почему же? — Юнги повторил вопрос Сокджина с несколькими унциями уточнения и снисходительности. Тишина вернулась на мгновение, а затем исчезла, будто и не собиралась здесь оставаться. Потом Юнги усмехнулся. — Ты что, издеваешься надо мной?       Чонгук каким-то то образом обрел дар речи.       — Ты… хочешь что-то вроде оргии, да…?       — Нет, — Сокджин протянул руку и сильно зажмурился, прежде чем прижать пальцы к векам. — Нет, нет, я не… это не так, ты совсем запутался.       — Я запутался? — глаза Чонгука метались между ними двумя, но он оставался на своем безопасном месте, прикованный к двери, чтобы по возможности убежать. — Ты пытался трахнуть меня на его глазах и это я запутался.       — Это не то, что я хот…       — Это именно то, что ты хотел сделать, — снова перебил его Юнги. Сокджин убрал руки от лица, и его выражение изменилось. До этого он просто не выносил такого непонимания, не мог объяснить, что имел в виду, чтобы это не было неправильно истолковано и преобразовано во что-то грязное. Но в тот момент, скорее всего, он просто не понимал, что с ним происходит.       — Да что ты зна…       Чонгук отодвинулся от двери и почувствовал облегчение, когда его ладонь нащупала ручку.       — Я должен…       — Пожалуйста, не уходи, — Сокджин уже был возле него, держась за его руки. Чонгук почувствовал, как сильно бьется его пульс. — Прошу, просто… мне правда жаль, мы можем просто…?       Сокджин оборвал свою речь, выпустив из хватки ладони Чонгука и позволив себе скользнуть вверх по его рукам, остановившись на лице. Его большие пальцы погладили скулы младшего. Он наклонился вперед, мягко коснувшись лбом чужого, его дыхание сладко пахло жимолостью. Чонгук устоял перед желанием вдохнуть его.       Даже до того, как этот момент преобразился в воспоминание, этот запах поселился в каждом уголке его тела, во всех непригодных для него местах. Чонгук, отталкивая от себя Сокджина, не чувствовал себя живым.       — Нет. Не можем.)       Чонгук около недели не контактировал с ним, и это было мучительно во многих отношениях. Мучительно, потому что, несмотря на то, какую мерзость предложил ему старший, он все равно любил быть рядом с Сокджином. Любил, как он заставлял его чувствовать себя одновременно легким и тяжелым, теплым и прохладным, одновременно всем и ничем. Мучительно, потому что его мозг не переставал ломать голову над множеством разных вопросов. Серьезен ли был Сокджин, предлагая ему встречаться? Перестал ли он спать с Юнги? Было ли ему дело до всего этого? Мучительно, потому что отсутствие старшего означало, что ему постоянно придется находиться в своей комнате, служа свидетелем неизбирательного полу-эксгибиционизма своего соседа.       Молчание, кажется, взаимно.       Так что даже после того, как он возвращается на сцену, чтобы Сокджин не успел приблизиться к нему, после избегания хотя бы единого взгляда на зрительские сидения, Чонгук удивляется присутствию Сокджина. Он не торопится собирать свои вещи, позволяя другим студентам пройти мимо него, дает режиссерке пожать его плечо на выходе, слыша от нее, что все будет хорошо.       — Я помню, каково это – быть такой юной, как ты, — говорит она. — Понимаю, что ты не можешь сконцентрировать свою энергию на чем-то одном. Но тебе стоит взбодриться.       Он кивает на это и смотрит на ее удаляющуюся фигуру, следит за ней, пока ее силуэт не становится размытым, пока она не выходит из зала и пока громкий звук закрываемой двери не потрясает его. Глаза Чонгука легко находят Сокджина, и старший отвечает ему нехарактерно застенчивой улыбкой, прежде чем встать. Большая рубашка с длинными рукавами сидит на его теле так, как никогда не смогла бы сидеть на большинстве людей планеты. Он крепко сжимает концы своих рукавов, позволяя им покрывать свои ладони, когда осторожно плетется вниз, к сцене. Чонгук скрещивает руки на груди и прислоняется к ней, стараясь не показывать, что простое созерцание Сокджина повергает его в эмоциональный вихрь.       — Знаю, я последний человек, которого ты хочешь видеть, — дрожащим голосом начинает Сокджин. — И, обещаю, после этого я…. Я собирался сказать, что после этого я отпущу тебя, но это не то обещание, которое я смогу сдержать.       Сокджин на мгновение замолкает, размышляя. Чонгук ничего не говорит.       — Ты, наверное, вообще не хочешь это выслушивать, и если тебе станет противно, то я остановлюсь. Но я должен сказать это — я люблю Юнги. И я любил его очень долго…       Желудок Чонгука чувствует, как его сжимает; голова Чонгука чувствует, как начинает кружиться. Потом его начинает тошнить.       — Ты прав, я не хочу это слушать.       Сокджин на секунду замирает и смотрит на него снизу вверх. Только тогда Чонгук замечает, какие у него опухшие и красные глаза. Они смотрят друг на друга слишком долго; Сокджину странно и неловко, будто он не знает, что делать дальше. Он ограничивается кивком.       — Это… справедливо.       — Мне на самом деле все равно, любишь ты его или нет, — начинает Чонгук. Его голос звучит тверже, чем он думал. — Или сколько, или… как долго, мне все равно.       Сокджин тяжело сглатывает.       — Ладно.       Чонгук делает глубокий вдох, пока не начинает дрожать, пока не перестает ощущать собственное волнение.       — Никакая любовь не может оправдывать то, что ты сделал. Ты ведь это знаешь, да? Это не то, что можно вот так просто объяснить… если ты любишь его так сильно, то зачем… зачем, блять, ты втянул меня во все это?       Глаза Сокджина лихорадочно обшаривают его лицо, и с каждым мгновением они становятся все более и более блестящими. Его губы приоткрываются, но ничего не говорят.       — Я уже почти смирился с тем, что мы никогда не будем вместе, — продолжает Чонгук, глядя себе под ноги. — Я был… я морально подготовил себя, и со временем все должно было наладиться, но нет, ты… тебе обязательно нужно было заставить меня думать, что у нас может что-то получиться. Чаще всего люди, когда они понимают, что влюблены в другого человека или когда они уже находятся в ебаных отношениях…       — Мы не…       — Не смей, — Чонгук вскидывает голову. Судя по тому, как быстро замолкает Сокджин, он думает, что выглядит так же жалко, как и ощущает. — Пожалуйста, не смей перебивать меня. Чаще всего люди не заводят новые отношения, когда знают, что любят кого-то еще. Обычно люди более расчётливы в своих действиях. Но только не ты… ты – манипулятор, подлый и эгоистичный манипулятор, ты причинил мне такую боль, и… господи, я ненавижу то, что не могу ненавидеть тебя за это.       Напряженные плечи Сокджина каким-то образом напрягаются еще больше, замирая вместе с ознобом от собственного шока. Его глаза расширяются, а рот снова то открывается, то закрывается, как поломанный маятник.       — Ну так что? Зачем ты сюда приперся?       Как и много раз до этого, Сокджин втягивает нижнюю губу и жует ее некоторое время, прежде чем в трясучке выпускает. Он резко вдыхает.       — Все кончено. Я порвал с ним.       Чонгук моргает.       — И я должен этому верить?       — Это правда. Это действительно… на этот раз все действительно кончено.       — Что мне делать с этой информацией?       — … я собирался сказать тебе, что, как бы сильно я его ни любил, я знаю, что мне с ним очень плохо. Знаю. Это никогда не имело для меня значения, он был… вся эта боль того стоила, когда он смотрел на меня так, словно я важен ему, пусть это и длилось лишь долю секунды. Он похож на леденец. Сладкий, трудно жевать, застревает в зубах, от него трудно оторваться… и в нем достаточно сахара, чтобы желать еще больше. Но в конце концов все, что ты получаешь, — это кариес, понимаешь?       Чонгук понимает. Боже, он так его понимает. Если Юнги был для Сокджина леденцом, то Сокджин – это шоколадка Чонгука. Сладкое во всех отношениях, приятное на вкус и тающее во рту совершенство. Греховное, идеальное, неправильное и правильное — все вместе и сразу. Совсем не важно, что Чонгук рискует всей своей челюстью — он все равно будет его желать. Пиздецки дико желать.       — Но ты мне действительно нравишься. Я очень хочу быть с тобой, и я никогда не врал об этом. Ни на секунду, ни на мгновение. Поэтому я просто… сказал ему, что прекращаю с этим. И на этот раз окончательно. Если ты хочешь, чтобы я от него съехал, я перееду. Я перестану сниматься в его фотосессиях, я сделаю все, что ты захочешь.       К его удивлению, Чонгук смеется. Сухо и не столько от удовольствия, сколько от недоверия.       — Хён… Я не твоя маниакальная девушка-мечта**. Ты не можешь использовать меня для того, чтобы забыть Юнги. Я не инструмент, и я неидеален. Я лажаю, злюсь, говорю глупые вещи. Я по умолчанию не подхожу тебе, так что перестань видеть во мне кого-то, кто вытащит тебя из всего дерьма, в котором вы с ним купались. Хочешь встречаться со мной? Прекрасно. Но есть две детали… всего два условия, о которых тебе стоит подумать.       — Хорошо.       Чонгук загибает палец.       — Первое: ты со мной по собственному желанию, а не потому, что ищешь себе героя; не потому, что хочешь заставить Юнги ревновать или что ты там еще пытался сделать, — он загибает второй палец. — И второе: ты хочешь быть со мной и только со мной. Я не пачка сигарет, которой можно разбрасываться с кем угодно и когда угодно. Я не… я стою чего-то, ясно?       Никогда в своей жизни Чонгук не считал себя таким человеком. Человеком, который чувствует необходимость в том, чтобы укрепить свое собственное достоинство. Всякий раз, когда он видел подобные сцены в фильмах, на просмотрах которых настаивал Тэхён, он закатывал глаза и обсасывал свои зубы. Это всегда было слишком картинно, всегда напоминало никому не нужное представление. Но это унижение ползло по его горлу, как словесная рвота.       Он должен был это сказать.       Голос Сокджина напоминает мягкие снежные хлопья.       — Я знаю, что это так. Прости, если я заставил тебя в этом усомниться.       На какое-то время он снова перестает говорить. Молчание Сокджина наполнено хрупкой надеждой, а Чонгук ведет себя излишне тихо.       — Чонг…       — Я не понимаю, чего ты от меня хочешь.       Сокджин улыбается, вполне обоснованно выплакивая сдавленный смех. Его глаза все еще красные, а нос по-прежнему мокрый от слез.       — Тебя? Еще один шанс?       Теперь настала очередь Чонгука подавить столь же неискренний и невпечатленный смех. Что-то оседает в середине его грудной клетки и пытается вырваться, проявляясь в трещинах его голоса.       — Я был бы настоящим придурком, если бы согласился на это снова.       Сокджин делает нерешительный шаг вперед, прежде чем пойти против самого себя и остановиться. Чонгук может это видеть. Видеть, о чем старший думает в этот момент, видеть, как тот шагает вперед, слишком нежно касаясь чего-то внутри чонгукова сердца и позволяя своему голосу понизиться до шепота. В результате он остается привязанным и контролируемым старшим. И все, что для этого нужно Сокджину, — это просто хлопать глазами; от этого Чонгук чувствует себя так, словно выпил все любовные зелья на земле.       Его это бесит. Он ненавидит себя за то, что так слаб перед ним. Он ненавидит Сокджина за то, что из-за него он чувствует себя никчемнее, чем когда-либо ранее.       Прежде чем он успевает еще раз все обдумать, он делает один большой шаг вперед, обхватывает талию Сокджина и притягивает его — прижимает с тысячевольтной силой — к своей груди. Одна рука тянется к его волосам, путаясь в темных корнях, находя какое-то утешение в том, как мягкие пряди щекотят его кожу. Другая по-прежнему твердо покоится на талии Сокджина. Сначала он задерживается так на мгновение, поскольку не может придумать, как сказать и как показать ему, что он на что-то способен.       Но потом он перестает двигаться. Не издает ни звука, ни вздоха, ни писка, ни единого слова. Когда их лица разделяют всего пара сантиметров, Чонгук наблюдает за старшим, получая тихое удовольствие от чужого дыхания, обдувающего его лицо. Он не упускает из виду, как Сокджин облизывает свою нижнюю губу, как прерываются его вздохи. Глаза старшего снова и снова перебегают с глаз Чонгука на его губы, и Чонгук едва не срывается.       Потому что впервые в жизни это он подавляет старшего, а Сокджин всеми силами пытается не оказаться разрушенным в прах.       В промежутке между воображением и реальностью Чонгук обретает свой голос.       — Ты хочешь, чтобы я поцеловал тебя?       Слабый кивок Сокджина, его отчаянное пыхтение и то, как его глаза загораются при одном лишь упоминании поцелуя с ним — все это заставляет Чонгука хотеть взорваться.       Он снова может слышать мини-Тэхёна, говорящего ему не быть идиотом, слышать мини-версию самого себя, кричащего вдалеке о том, что он должен повернуть время вспять; он слышит свое сердцебиение, колотящееся так, как это происходит, когда он знает, что вот-вот попадет в беду. Он слышит, но не слушает.       Заведенный, он резко вжимается в Сокджина и, как будто оба парня находятся на одном уровне отчаяния, они тонут в сумбурных волнах, целуясь подобно смерчу. Как всегда, Сокджин целует, чтобы убить, а Чонгук — чтобы выжить. Языки борются, зубы лязгают друг о друга, руки сжимаются крепче, дыхание сбивается с ритма, а тоска перемешивается с болью.       Чонгук заставляет себя оторваться, все еще цепляясь пальцами за волосы Сокджина, разбирая их на пробор. С дюймами между ними, с дыханием Сокджина, шепчущим обещания в его кожу, Чонгук хрипит:       — Ты мой?       С расширенными зрачками и хорошенько искусанным ртом, Сокджин кивает. Чонгук не может сказать точно, является ли его взгляд чем-то искренним или чем-то нетерпеливым. Но, несмотря на это, старший кивает и отвечает:       — Твой.       — Серьезно?       Когда Юнги отрывается от возни со своей цифровой камерой, Хосок смотрит на него задумчивым, слегка осуждающим взглядом. Тем самым, который он использует, когда кто-то говорит ему, что никогда не слушал весь альбом Bad Майкла Джексона, или что этот кто-то совсем не интересуется искусством. В любом другом случае это выражение лица заставило бы Юнги ухмыльнуться или даже съязвить, чтобы они оба посмеялись над этим; но сегодня тот лишь сильнее хмурится и продолжает отвлекаться на разные кнопки.       — Серьезно что?       Хосок цокает языком.       — Тот самый парень, который одним взглядом посылал нахуй всех предыдущих кавалеров Сокджина, собирается уступить его тому, кого слишком часто называет противным сопляком?       Юнги пожимает плечами (или пытается это сделать), не обращая внимания на пристальный взгляд Хосока и смотря лишь вперед, на городские пейзажи. Обычно он посещал центр города в поисках живописного эскапизма в одиночестве, но, поскольку он учится в колледже, где люди любят только посплетничать, Хосок быстро узнал о произошедшем и немедленно его вычислил.       Не было никакой реальной причины изображать удивление или липовый игнор, ведь все, что сказал Хосок, было чистой правдой. Хёсан, Санхёк, Тэхён — список многочисленных поклонников Сокджина был очень длинным, но Юнги всегда безжалостно заявлял о своем превосходстве над ними, несмотря на то, как часто говорил старшему о том, что они не более, чем товарищи по траху. Хвиин однажды назвала это «складом ума Джимми Младшего***».       — Это не так уж и важно, — бормочет он себе под нос. Изжив так много одноразовых любовников своего партнера, сколько только может здоровый мужчина, он все еще не способен убедить себя в этом. Произнося это вслух, он лишь немного себя успокаивает. Это совсем не важно. Нет, нет, нет. Не может быть важным, не будет, никогда не будет чем-то действительно важным для него.       — Правда?       — Правда. Всем нравится думать, будто мы официально вместе или что-то вроде того… будто он носит мою капитанскую куртку, а это совершенно не так.       Возможно, бесполезно пытаться лгать своему самому близкому другу — человеку, который отлично знает, чем для него являлись отношения с Сокджином, не вдаваясь в гущу событий. Но если он не может убедить даже того, кто судит поверхностно, то как он сможет убедить в этом самого себя? Иногда, когда он видит Чонгука на улице, когда младший идет по двору кампуса или посещает магазин смузи, Юнги напоминает себе о придуманной им истине, чтобы вытеснить ей ощущения от падения собственного сердца.       Хосок слишком долго не отвечает, но когда он это делает, то издает прерывистый вздох.       — Я тебя не понимаю. То тебе не все равно, то…       И это пронзает Юнги насквозь с такой силой, как это сделала молния, от которой он не успел увернуться, когда встретил Сокджина. Потому что под затвердевшей коркой притворного убеждения он знает, что есть причина, по которой он позволил Сокджину уйти от него, по которой он не сопротивлялся чужому желанию; причина, из-за которой он не стал целовать старшего до тех пор, пока он не сотрет с лица сокджиновой земли всех, кроме себя самого. В глубине души он знает.       Что он просто хочет, чтобы Сокджин был счастлив.       Это не та правда, которую он был готов признать, потому что это означало бы, что ему совершенно не наплевать: что то, как Сокджин танцует, когда думает, что его никто не видит, или то, как он хохочет, словно чертова чайка, когда ему действительно очень смешно, казались ему самыми прелестными вещами на свете. То, как он проводит пальцами по волосам, как хмурит брови, когда слишком долго учится, или как сворачивается калачиком во сне — все это — было не просто тем, что Юнги замечал, но и тем, что он так беззаветно любил.       Что, возможно, все то время, что он провел, твердя Сокджину, что они друг для друга — просто персонифицированные оргазмы, было отведено на его самозащиту. Потому что быть влюбленным – это нервотрепка, признаться, что ты влюблен – это страх, а дать кому-то силу сломать тебя – чертовски ужасающая штука.       Разница между их старыми интрижками состояла в том, что ни один из них не был слишком серьезен по отношению к людям, с которыми они встречались. Именно поэтому Сокджин так легко мог разбить их сердца без всякой задней мысли. Это делалось для того, чтобы они снова с радостью вернулись в постель друг к другу. Но на этот раз Сокджин впервые поставил на пьедестал своего сердца кого-то другого.       Но Юнги скорее прострелит себе ногу, чем признается, насколько ему от этого больно.       — Возможно, у тебя проблемы, — Юнги фотографирует стену, покрытую красочными граффити, словами бунта и обожания, скошенными вдоль серых пластов, — с восприятием глубины.       Хосок несильно толкает его, фыркая глупым смехом, который заставляет Юнги крошечно ухмыльнуться, расслабившись.       — Иди в задницу.       Юнги на мгновение улыбается. Эта улыбка легкая и свободная, и ему приятно, что хоть на секунду, всего лишь на одну секунду он может не погружаться в свою собственную версию зыбучих песков, которые убили лошадку в Бесконечной истории.       — Значит, — снова говорит Хосок спустя какое-то время, пиная ногой случайный камешек и задерживая на нем взгляд еще долго после того, как тот падает на бетон. — Ты действительно не собираешься ничего делать?       — Неа, — Юнги делает глубокий вдох и пытается не думать о том, как коротка дорога от его спальни до спальни Сокджина, или как его простыни все еще пахнут шампунем старшего — смесью лесных ягод, граната и манго, — или как громко звучит его музыка, когда он думает, что Чонгук может прийти в гости.       Он пытается не думать о том чувстве, которое иногда захлестывает его, когда он думает, что с ним стало бы, если бы он просто сделал то, о чем просил Сокджин; если бы Чонгук тогда не сбежал… он пытается игнорировать это тошнотворное, душераздирающее чувство, которое поглощает его — чувство, что он, вероятно, сделал бы что угодно, если бы это означало, что Сокджин снова будет частью его самого.       — Мы закончили с этим, — вот что он говорит вместо этого.       Иногда Сокджин думает, что жизнь была бы легче для всех, кого он знал, если бы они никогда не встретились с ним.       Когда ему было семнадцать, он извинился перед мамой, сказав, что понимает, как его рождение и его существование осложняют ей жизнь, и что, если бы он мог, он бы изменил время так, чтобы вообще никогда не родиться. Он планировал это как искреннее извинение, но признание как-то исковеркалось и превратилось в плаксивый подростковый скулёж. Женщина закатила глаза, взяла его за щеку и сказала, чтобы он перестал играть короля драмы.       В отличие от раннего себя, Сокджин менее склонен к тем приступам самоанализа, которые обычно заставляли его чувствовать себя незащищенным и холодным, заставляли дрожать на кафельном полу ванной комнаты, потому что ему был отвратителен человек, смотрящий на него из зеркала. Теперь он менее склонен, но по-прежнему восприимчив. Когда он был моложе, он видел себя и думал, что такова его жизнь — жизнь полного неудачника, чье существование было таким же бессмысленным, как выдуманные персонажи голливудских кинофильмов. Он хотел и мог убедить себя в том, что он ничтожество, как никто другой. (Вероятно, именно эта черта характера побуждала его оставаться с Юнги так долго. Ему нравилось, что его унижали).       Он не испытывал такой ненависти к себе со времен первого курса в колледже, думал, что, возможно, он исцелил себя, исправил свои ошибки и наладил свои отношения с кармой. Но после того, как Чонгук ушел от него, после того, как Юнги дал ему совет, который он, тупица, посчитал искренним, он обнаружил, что снова погружается в себя. Он спал без одеял, работал не в полную силу, позволял себе напиваться в общественных местах, и все потому, что он пытался себя разрушить.       Когда они с Юнги впервые встретились, тот назвал его открытой книгой, сказал, что его очень легко читать. Но если Сокджин был честен в отношении себя, то Юнги больше походил на квантовую физику. Сложный, едва объяснимый, заставляющий большинство студентов отчисляться из-за трудности программы и созданный для траты кучи нервов на фантастические небылицы. Сокджин же был сложным, едва объяснимым, фальшивым и всем, что люди ненавидели в человеческой расе.       Всякий раз, когда он становился таким при Юнги, младший понимал его. Он никогда не спрашивал, что все это значит, почему он нашел Сокджина сидящим на полу в два часа ночи. Он просто был рядом. Он отменял все свои встречи и говорил, что это потому, что он устал, хотя они оба знали, что он делал это ради Сокджина; на тот случай, если его придется защищать от самого себя. Он хочет, чтобы Юнги мог сделать это сейчас или, по крайней мере, чтобы он научил Чонгука тому, как правильно его успокаивать.       Но просить Чонгука пожалеть его прямо сейчас равносильно тому, чтобы заколоть кого-то тогда, когда его зашивают врачи скорой помощи; попросить этого человека сделать так, чтобы тебе легче было вонзать в него нож.       Но, в конце концов, он был актером не просто так.       После того, как они вдвоем набросились друг на друга, после того, как Чонгук сорвал с него одежду, целуясь больше зубами, чем губами; после того, как два иона столкнулись друг с другом в атоме огромного зала, Чонгук начинает говорить шепотом. Он натягивает рубашку, слишком ошеломленный, что она не его.       — Я передумал.       На секунду Сокджин паникует. На секунду ему кажется, что Юнги и Чонгук — это один человек, что он ошибся, вручая ему на хранение свое сердце. Что он позволил младшему проскользнуть в свою душу, не осознавая, что тот желал лишь его тела.       Но затем Чонгук снова смотрит на него.       — Почему он, хён?       — А?       Руки Чонгука опускаются по бокам, он смотрит вниз и, кажется, запоздало понимает, что это не его рубашка. Но он даже не шевелится, чтобы снять ее, поэтому Сокджин просто протягивает руку к рубашке Чонгука и надевает ее.       — … все говорят мне, что он обращается с тобой, как с куском дерьма. Абсолютно все. Ты позволяешь ему пользоваться тобой, как будто ты ничто, позволяешь ему изменять тебе, обзываться… Почему ты остаешься с ним, если это действительно так?       Сокджин опускает глаза на свои руки. Он чувствует покалывание вокруг глаз — явный признак того, что они розовые и опухшие. Ему стыдно, что в первый раз, когда они с Чонгуком дошли до такой близости, его лицо распухло и покрылось сотнями красных пятен.       Он пожимает плечами после того, как Чонгук тыкает его в ребра.       — Ты неправильно думаешь.       — Хён…       Он снова пожимает плечами.       — Ты говоришь так, словно я не заслуживаю такого человека. Словно это не я засунул твое сердце в задницу из-за своего эгоизма.       — Никто этого не заслуживает. Я не говорю, что не хочу ненавидеть тебя за это. Я бы очень хотел разозлиться и назвать тебя дьяволом или как-нибудь еще… но, как говорит Тэхён, я слишком погряз в тебе… а еще я слишком тупой.       Сокджин хихикает, и одновременно с этим всхлип вырывается из его горла. Смеяться и плакать одновременно — вот что можно назвать реакционным эквивалентом того, каково чувствовать себя рядом с Чонгуком и Юнги, соответственно. Чонгук наклоняется вперед, упершись локтями в бедра, и тянется, чтобы вытереть щеки Сокджина большими пальцами. Этот жест более интимный, чем любой секс на свете.       — Прекрати, — говорит Сокджин, когда Чонгук не отпускает его, держась за румяные щеки, словно они — телескопы, открывающие вид на воплощение божественной красоты. — Я выгляжу просто ужасно.       — Ты всегда так выглядишь.       То, как Чонгук произносит эту фразу — будто он снова признается старшему в своей нежной любви, — заставляет старшего смеяться еще больше, и Чонгук улыбается ему впервые за эту неделю.       — Не плачь, — продолжает он. — Ты мне, конечно, нравишься и все такое, но я не могу спорить с тем, как стремно ты выглядишь, когда ревешь.       Сокджин хохочет еще громче, его плечи трясутся, а живот стягивает самой приятной судорогой. Чонгук снова понижает голос.       — Я не люблю, когда ты плачешь, — шепчет он. — Даже когда это просто для роли. Выглядит слишком реально, как будто есть что-то, о чем ты никогда не рассказываешь… не знаю.       После тихих вздохов и признаний Сокджин находит силы снова опустить глаза, глядя на свои руки, на пол. Он тяжело и неуверенно вздыхает.       — Он обращается со мной так, как я заслуживаю, — говорит он.       (Если бы его спросили, Чонгук бы признал, что он хотел ответить ему «как ты думаешь что заслуживаешь».)       Вместо этого Чонгук качает головой.       — Ты заслуживаешь гораздо большего, чем это, — после недолгого молчания говорит он, как бы напоследок вытаскивая их обоих из кипящей фрустрации. — И я тоже… не забывай об этом.       — Никогда больше, — Сокджин наблюдает, как младший тащится к выходу, засунув руки в карманы и почесывая дико растрепанные волосы. Он спрашивает у удаляющейся фигуры:       — Почему ты так добр ко мне?       Чонгук оборачивается на полпути, едва удостаивая его зорким взглядом, но все еще уделяя больше внимания, чем стоило бы. Он выглядит пристыженным, радостным, разочарованным — так много эмоций и внутренних конфликтов отражаются на его лице.       — Если бы я только знал.