Чёрный крест и серебряный волк

      Солнечный день постепенно клонился к вечеру. Небо наливалось закатными красками и играло то пунцовыми, то розовыми, то жёлтыми цветами. Откуда-то с севера ползли тёмные сумерки. Они заражали своим болезненным синим цветом пёструю гладь, забирая с собой тепло, пятная разноцветное небо...       Чёрной громадой высился замок, выделяясь на фоне заката. Грозные стены и надвратные башни, шпиль часовни — все они упирались в небо и поддерживали его, подобно великанам-атлантам из древних греческих сказаний.       Огненный луч солнца высветил двух мужчин, стоящих у высокого арочного окна. Они негромко о чём-то переговаривались, изредка оглядывались по сторонам и мельком посматривали на небесное буйство красок. Один из них выглядел явно взволнованным. Он в тревоге одёргивал белоснежный плащ, лежавший на его плечах, приглаживал свои негустые короткие волосы и, казалось, смотрел на своего собеседника так, будто перед ним стоял сам апостол Пётр.       — Господин фогт, в последнее время он совсем... Совсем... Прошу прощения... — суетливый рыцарь замялся, его щёки вспыхнули от смущения. Это был молодой мужчина с острыми и какими-то горестными чертами веснушчатого лица. Его рыжие волосы изредка поблёскивали в лучах заката, становясь похожими на язычки пламени.       Его собеседник, фогт, понимающе кивнул и с тяжким вздохом продолжил мысль, которую молодой рыцарь не решился высказать:       — Ты прав, дражайший брат Дитрих. Он всё больше отдаляется от действительности, не различая бесовских греховных вымыслов и того, что на самом деле происходит здесь, прямо пред ним, — жёстко заключил он.       Фогт оказался приятным на вид немолодым мужчиной, чьи волосы уже успела посеребрить седина. Несмотря на почтенные годы, фогт был плечист и статен, а его глаза светились необыкновенной решимостью и ясностью мысли. Он сострадательно заглянул в тёмно-зелёные глаза Дитриха, ища в них согласия. Дитрих пожал плечами и утвердительно тряхнул своими рыжими вихрами, давая понять: фогт понял его верно.       — Не сочтите за лицемерие, господин фогт... Неловко обсуждать человека за его спиной. Но... В последнее время он совсем обезумел, — на одном дыхании выдал Дитрих и с облегчением вздохнул. Видимо, именно этих слов он так и не решался сказать. Краска смятения и стыда сошла с его лица, и он обеспокоенно посмотрел на фогта, сомневаясь: не сказал ли лишнего? Лицо того не выражало ни одобрения, ни несогласия... Одну лишь горечь и задумчивость.       — Кто... Обезумел? — раздался негромкий и вкрадчивый хрипловатый голос за спинами рыцарей. Дитрих мгновенно обернулся и бросил мечущий молнии взгляд на того, кто стоял перед ним. Лицо фогта оставалось всё таким же непреклонно мрачным и печальным. Он пригладил свою широкую густую бороду и важно промолвил:       — Дорогой брат Фридрих, мы не будем таиться, подобно подлецам и лицедеям. Мы озабочены тобой. Твоим разумом. И именно тебя милосердный брат Дитрих и назвал безумцем. Нелестно, но верно.       Голос фогта звенел как сталь, отражаясь от глухих деревянных стен замка. Он лился под сводами, словно песнь и гремел, как гром. Ни одна жилка не дрогнула на суровом лице фогта. Ни капли сожаления о словах своих и Дитриха не промелькнуло во взгляде его ледяных синих глаз. Одна лишь решимость и твёрдая уверенность в своих речах. Он был непоколебим.       — Верно? Ваши слова — слова христиан. Сыны нового Рая, что придут, как встреча... В свою душу, домой. — Глухо и спокойно проговорил подошедший Фридрих. – Верные. Кто безумен?.. В вере.       Фогт ответил повторно, ни на мгновение не смутившись:       – Ты безумен, дорогой брат. Несмотря на всю мою любовь к тебе, ты безумен.       Фридрих глубоко вздохнул и промолчал, перебирая в пальцах металлическую застёжку своего плаща — уже совсем не такого белого, как в давние годы. Но на нём всё так же ярко, как и прежде, вычерчивались два чёрных креста – один на спине, а второй на груди, у сердца.       В лице Фридриха не было видно ни обиды, ни тревоги, не раздумий. Оно было будто окаменелым. Взгляд его полуприкрытых и мутных серых глаз был направлен в пустоту и совершенно бесцелен.       — Петер... Вы говорили о вере. Безумие чужой стороной придёт. Не моей и не нашей. Вера будет главой. Говорите, — наклонив голову и снизу вверх взирая на фогта Петера, проговорил он.        — Я не говорил о вере, брат Фридрих. Ты обманываешь себя, — грустно подытожил Петер.       «Брат Фридрих» вновь ничего не ответил. Он нахмурился ещё сильнее, поджал губы и подошёл к окну. Солнце уже почти совсем зашло, но его бледных лучей вполне хватало, чтобы робким неловким светом окинуть его холодное и бесстрастное лицо.       В этих несмелых бликах было видно, что его лицо изъедено шрамами, а на левой части лица, ближе к скуле и челюсти, багровели два неровных пятна ожогов. Они придавали внешности особенно устрашающий вид.       — Светило уйдёт — я взойду солнцем, — негромко проговорил Фридрих, оборачиваясь к двум другим рыцарям. Его никто не услышал.