Чёрный крест и серебряный волк

      — Скажи, ответь на милость, мой милый брат Фридрих, — снисходительно и почти нежно промолвил худощавый седовласый мужчина, с тревогой во взгляде осматривая руку собрата по ордену, — как ты сумел получить такую рану? Взгляни, разве может такой умелый воин, как ты, по неосторожности ранить себя?       — Дьявол вёл моею рукою, истинно, дьявол. А кто насылает тёмное наслание — того не ведаю, того не спрашивайте. Многие собрались, чтобы, знаете ли, таким видом, и наоборот, что ли, искалечить моё существо, так что оно станет и несуществом? Имени у него нет, иначе дали бы имя воздуху, вот, ветру?.. И каким бы это вышло... Ко-щун-ством, как бы так и ведаю, вам так и заявляю, иначе я управляю собой, не другие! — распалялся Фридрих. Его обнажённая и залитая кровью правая рука покоилась в ладонях седого брата-госпитальера. А тот с неподдельным изумлением рассматривал глубокую рану.       — И ты действительно не чувствуешь боли? Или же просто терпишь? — пытливо заглянул госпитальер в его глаза, надеясь увидеть в них хотя бы искру воли или скрытого страдания.       — Терпение мне было сниспослано свыше, как и другое, как и разное другое чувство — человеческого, человеческого... Получается, что души. Духа. А они — души ведь — также требуют исцеления. Разве вы не понимаете? — Не в меру разговорчивый раненый боец на мгновение замолчал, словно ожидая ответа. — Понятия требует любое целение, любое исцеление! Ты это ты, это твой, как бы вы ни понимали это в своём виде, это твой, так бы сказать, твоё действие, а оно... Оно для всех общее. Оно для всех одно, тем говорится, что у каждого своё действие, свой зов — кажется, подобного отзы́ва, кажется, что такого... У всех оно разнится, разное у всех действие, но у одного оно самое ни на есть, ей-Богу, самое разное. Его ты видишь внутренним взором, видишь собой, закрываясь, как бы ко сну, видишь и не видя... Это, моя, понять так и можно было бы, если...       — Подожди, подожди, — торопливо перебил его госпитальер, — помолчи хотя бы пару мгновений, не отвлекай!       Тот послушно замолк и склонил голову. Похоже было, что он и не хочет говорить, что беседа — или, вернее, его собственная долгая речь — не увлекает его. Голос Фридриха был спокоен и прохладен. Только изредка, совершенно без связи с произносимым, он начинал говорить чуть быстрее. На собеседника он не смотрел. Это выглядело так, словно лекаря не существовало вовсе.       Имя этого немолодого уже брата, обладавшего редкой сдержанностью, стойкостью в бою и удивительно ловкими руками, которыми он умел врачевать любую рану, было Адольф. Это был рыцарь, давно уже отказавшийся от участия в сражениях и предпочетший ратному делу помощь братьям по Ордену.       Адольф взял под своё начальство маленький захудалый госпиталь замка Эдельшмидт. До его прихода к должности место госпитальера пустовало, отчего рыцари нередко оставались без врачебной помощи. По крайне удачной случайности, уже немолодого Адольфа назначил на должность смотрителя госпиталя сам великий госпитальер. Это очень польстило уставшему от кровопролития старику — он не мог и подумать, что так приглянулся столь знатному брату.       Адольф навёл порядок в небогатой лечебнице замка, даже раздобыл кое-какие лекарственные средства, которые помогали рыцарям и «серым плащам» облегчить последствия жарких схваток с врагом. Воины полюбили его за строгий, но милосердный нрав, золотые руки и свежий разум. Даже в случае самых страшных ранений, когда жизнь бойца висела на волоске, утекая с каждой каплей крови, Адольф не терял самообладания и с деловым видом, при поддержке двух суетливых монахов откуда-то с польской границы, вызволял раненых с того света.       А сейчас он с предельной осторожностью, мягко, но настойчиво ощупывая рану, выяснял, как же Фридрих, сидящий прямо перед ним, причинил себе такую боль.       — ...Как — это спрашивает многий, человек, знаешь ли, не человек, это ведь самое разнообразное дело, непонятное, неподдатное, стра́нненное... Вот ваши вопросы мне совершенно понятны, слава Богу, совершенно понятны — значит, буду отвечать, а при принятии светлой веры обращусь для вас в пророка Божия. И как бы вы ошиблись, так я бы и сказал, даже одосадней сказал бы — вот как же много ошибок совершаемы рукой чужого человека... С ними наш орден ведёт войну, долгую войну, где льётся много кр...       — Хватит! — Властно оборвал его на середине предложения Адольф. — Скажи коротко, откуда это? — он, всё ещё не теряя терпения, но говоря жёстко и указующе, поднёс руку Фридриха к самому его лицу.       Тот чуть отстранился, после чего тупым, бездумным взглядом уставился на рану и на лужицу крови на полу, натёкшую с неё.       — Это... Это... Это... Да, это было, и есть... Как я... Ничего не понял, уж знай это. Но, стало быть, говоришь... Говорите, как облекая речь в... Эти... Лучины, так надо бы, света... Откуда кровь? Как ранил я... Его... Или не его, понимаете ли, дело без ума такого, без тела, без воздуха... Себя? — он задумчиво потёр шею здоровой, но неверно, а оттого уродливо сросшейся кистью руки. То касаясь пальцами раны, то рукояти меча, он словно пытался что-то вспомнить или понять. Но пользы это не приносило.       Внезапно он вскинул голову и медленно, невнятно провозгласил:       — Дьявол вёл моей рукой! Дьявол одержал меня! Враг пророка и прочей живности сбил с пути, оборвал! Я неверно, еле чаянно, еле бы в ответе, поднял на себя оружие. Как орудие боя, как орудие боевого упражнения, ничуть не отнимая жизни. Но ты можешь понять, что то действие, в котором нет меня, моей власти — то от чёрта. Смотри, я истекаю кровью. Но я не хочу этого делать. Так ударь же меня по голове так сильно, как хватит сил! Только бы... Сделать своё дело!       Раненый безвольно опустил руки и уставился на чёрный крест на монастырском одеянии Адольфа. Тот растерянно молчал, не находя слов для ответа. Когда удивление спа́ло, Адольф осторожно присел на мягкое ложе подле Фридриха и вдумчиво рассмотрел его угрюмое лицо. Затем взгляд госпитальера пал на руки Фридриха. Грязные, покрытые следами от рваных ран и ушибов, они имели и небольшие, но отчётливо заметные шрамы. Было похоже на то, что он самостоятельно пытался заняться кровопусканием. Или же калечил себя, с его же слов, «по навету дьявола»... Точного ответа он так и не дал.       — Адольф... Остановите кровотечение. Я не хочу терять своей святой крови. Никак не хочу, ни каплей, ни иным безбожным обращением... Мы оба целители. Разница лишь в том, что я — святой. Значит, я хорошо знаю, что мне надо. Я, знаете, осведомлён о себе... — он помолчал и отдышался, после чего быстро добавил: — Я себя не истерзаю, то был дух бесовской, не верьте ему! Ей-Богу, не верьте... Он против меня, он хочет захватить моё святое тело, он вселяется через кровь... Останови её!       — А эти шрамы — тоже дело... Как ты выражаешься, милый брат, «злых сил»? — осторожно спросил пожилой госпитальер.       — Я выражаюсь в свете на небесах, в пророчествах сверху и в словах Бога, увидите меня в лучах заката, рассвета и ночи! — Быстро отчеканил Фридрих. – А это... Нет, это не дьявол. Это я. Нет ли в вашем желании, низшем, но некого рода высшем и, немного, было бы то... Нет ли в вашем желании благословиться и испить моей крови? Всегда готов в объятиях для хороших людей.       Фридрих перекрестил Адольфа дрожащей правой рукой, из которой уже перестала течь густая алая кровь.       Лекарь опомнился, подозвал монахов и, всё ещё чувствуя волнение, приступил к врачеванию раны.