Чёрный крест и серебряный волк

      Обитатели замка Эдельшмидт спешили в трапезную после окончания утренней молитвы. Братья-служители в неброских серых плащах помогали разносить еду, рыцари же степенно шествовали по обходу замка, сохраняя свой величественный и благородный облик.       Фогт Петер изучающе взглянул на Фридриха. Тот медленно брёл почти у самой стены, иногда мельком поглядывая сквозь прорези бойниц и чуть слышно шепча что-то себе под нос, стиснув зубы. Рукав его длинного одеяния, подол которого едва не волочился по полу, был чуть закатан. Из-под него виднелась бережно, но плотно наложенная льняная перевязка. Через желтовато-белую ткань проступали едва заметные крапинки крови.       – Послушай, дорогой брат, ты в порядке? – осторожно окликнул его Петер. Он положил свою тяжёлую руку Фридриха на плечо, призывая его остановиться.       Тот замер и помотал взъерошенной головой, будто бы спросонья. Наконец, осознавши, кто его задержал, Фридрих неторопливо ответил:       – А, Петер... Да как же, куда мне деться... А? А о каком порядке толкуете? Ей-Богу, будто впервые слышу! Как можно, как можно... Как же вы... – он боязливо отстранился от фогта, плотно прижимаясь спиной к стене и враждебно скаля кривые желтоватые зубы.       Петер страдальчески вздохнул и успокаивающим, располагающим тоном заверил:       – Успокойся, прошу. Я просто хотел справиться о том, в порядке ли твоя рука и здоровье в общем, – зычный голос пожилого воина был на удивление доброжелателен. – Впрочем, насчёт общего здоровья мне уже нечто ясно... – загадочно прибавил он.       Фридрих непонимающе потряс головой, бросил дикий взгляд затравленного зверя в сторону Петера и спешно забормотал:       – Да как же, как же, может ли быть по-другому? Вот Адольф... Брат Адольф, слышали про него, да? Он... Он не в сговоре, он вопросов не задаёт, взглядом беса не смотрит. Он не смотрит, а вы смотрите. Каждый день за мною, за одним мною... И что вам сталось, что я пророк?! – Он содрогнулся всем телом и перешёл на крик: – Едино благодарность и поклонство мне надо, ничего другого. Они... Они пришли оттуда... Оттуда, откуда ты пришёл! Бога в свидетели, Бога! Они заодно с тобою! Понимаете, же, понимаете, понимаете. Хотите заставить всё – не сумеете! Не сумеете, ясно?! Как не сумеют и там, и обратно. В те... И эти... Оставь же.       Во взгляде лазоревых глаз Петера мелькнуло изумление. Он почувствовал странное напряжение и поспешил отпустить Фридриха. Тем более, что тот совершенно не отзывался на вопрос о самочувствии.       – Может, поговорить с ним... Чувствую, что-то гложет несчастного, – вслух рассудил Петер, продолжая путь в трапезную. Тот, с кем он только что говорил, торопливо прошёл вперёд и, грубовато оттолкнув кого-то из братьев-служителей, скрылся за поворотом к одной из крепостных башен.       – Господин и брат мой Петер, – чей-то глубокий, но резковатый голос раздался над ухом фогта, – прошу прощения, если отвлёк от неких важных мыслей... Лишь хотел напомнить, что один из братьев сегодня ест на полу. Ведь, как гласит тридцать шестое правило нашего святого устава, наказывать за проступки нужно должным образом... Не так ли, господин и брат Петер?       Фогт обернулся и увидел перед собой статного и высокорослого бородатого мужчину. Его строгое и горделивое лицо обрамляли короткие тёмно-каштановые волосы. Через всё лицо этого витязя пролегал длинный широкий шрам, а глаза были необычного зеленовато-синего цвета.       Насмешливо-угодливый тон мужчины пришёлся Петеру не по нраву, и он с укором взглянул на него. Высокомерная ухмылка сошла с лица осанистого тевтонца, сменившись виноватой полуулыбкой.       – Брат Генрих, можешь быть спокоен, я не забываю о своих обязанностях. А вот тебе я посоветовал бы в день причастия раскаяться в своей гордыне. Ведь все мы равны, и в нашем Ордене, как и в наших душах, нет места высокомерию. А в твоём голосе так и сквозит ехидство вперемешку с презрением.       Генрих в смятении опустил взгляд и пригладил свои густые тёмные волосы.       Это был сорокадвухлетний рыцарь, пребывавший в самом расцвете сил. Его внешность, хотя и носила следы жарких схваток, выражала здоровье и цветение. В глазах всегда виднелась решимость и напористость, а выражение лица, даже когда Генрих улыбался, неизменно выявляло серьёзность этого самоуверенного человека.       За годы службы в Ордене в качестве рядового рыцаря-монаха, Генрих, вопреки своим желаниям, так и не получил никакого высокого поста. Зато, благодаря сочетанию угодливости и умения знать себе цену, сблизился с фогтом. Тот негласно назначил его своим помощником, и теперь Генрих выполнял поручения Петера, а также ехал бок о бок с ним в первых рядах отряда замка Эдельшмидт. Это далеко не высокое, но вполне почётное положение баловало самолюбие Генриха, и он часто возвышал себя над другими братьями, считая себя во многом лучше их. Генрих обладал и силой, и цепким умом, и внимательностью – эти качества Петер очень ценил в своём подчинённом. Но он всегда старался быть справедливым и нелицеприятным властителем, отчего часто припоминал Генриху его горделивость. Тот лишь на время смущался и раздумывал над этим, после чего всё повторялось снова и снова...       Когда рыцари достигли трапезной, широкий деревянный стол уже был накрыт нехитрыми яствами – монашеский орден не допускал чревоугодия среди своих служителей. Был вторник, а потому в простых деревянных мисках были поданы крупные куски варёного мяса. Подле каждой из мисок стояло по две чаши, полных вина. В самой середине стола красовались щедрые ломти свежего душистого хлеба. Трапеза была скромной, но сытной и питательной, и её вполне доставало воинам-монахам Немецкого ордена.       Первым к столу прошёл Петер, пользуясь правом командора замка. Следом за ним шагнул Генрих, зачастую не отстававший от фогта ни на час. Затем на длинной скамье вдоль стола расположились и остальные братья – всего их было восемь человек, считая Петера. До полного конвента не доставало всего четырёх человек, и Петер крайне гордился тем, что под его началом состоит такое число достойных рыцарей.       Из всех рыцарей лишь один стоял отдельно, повинно склонив остриженную голову и рассматривая гладкий деревянный пол. Этим братом был Фридрих — именно с ним фогт завёл неудавшуюся беседу по пути в трапезную.       Генрих презрительным взглядом окинул его, и в лице гордого воителя отразилась вся ядовитость, желчность и всё презрительное снисхождение, которое тот испытывал к этому печальному, одинокому человеку. Генрих, казалось, хотел сказать ему что-то острое и язвительное, но вовремя осознал, что праздные разговоры монаха не красят. Более того, во время трапезы, которая должна была вот-вот начаться, надлежало хранить строжайшее молчание, не отвлекаясь даже на малейшие переговоры, пусть и о благочестивых делах. Что уже говорить о мелких ссорах, оскорблениях и перебранках, которым и вовсе не должно было быть места в братии рыцарей-монахов...       Фогт выразительно взглянул на рыцарей, строгие лица которых стали ещё сосредоточеннее и мужественнее. Только Фридрих, со скучающим видом стоявший подле Петера, так и не поднял головы. Он холодным взглядом уставился в пол, себе под ноги, не обращая никакого внимания ни на надменного Генриха, ни на самого фогта. Он был, казалось, наедине с самим собой.       Петер тихим голосом начал читать молитву, и даже латынь, совершенно непохожая на немецкий язык, лилась из его уст словно родная речь. Братья-рыцари последовали его примеру, и стали совсем похожи на смиренных монахов, не имеющих ничего общего с кровавым пиром войны. Вся вольность и горделивость, свойственная знатным и благородным людям, мигом сошла с их лиц, уступив место смирению и благоговению перед Всевышним. Один лишь Фридрих молча и злобно поглядывал на остальных братьев-рыцарей, не желая присоединяться к молитве. Он с совершенно равнодушным видом обвёл трапезную и молящихся блуждающим взглядом, после чего снова опустил очи долу.       Окончив молитву, Петер сел за стол, мановением руки велев садиться и другим братьям. Тут же зашуршали их шерстяные серые одеяния и белые плащи с крестами. В полном молчании тевтонцы расселись рядом за столом и в такой же мёртвой тишине принялись за еду.        Фридрих, доселе одиноко стоявший, небрежным движением расстегнул железную застёжку на плаще и бросил его перед собой на грубый дощатый пол. Пару мгновений подождав, он несколько неуклюже, припадая на правую ногу, опустился на колени. Перед кающимся стояла та же щербатая деревянная миска, что и у других братьев-рыцарей. Разве что есть ему было совсем не так удобно, как прочим.       Петер, сострадательно глядя на сидящего на полу, взял со стола крупный кусок свежего хлеба, и предложил ему. Хлеб так и источал приятный запах, и казалось, что его только-только вынули из печи. Фридрих несмело протянул дрожащую грязную руку к горбушке хлеба, обозлённо сверкнул глазами и тут же отдёрнул пальцы от угощения. Фогт грустно смерил взглядом сидящего, и всё же положил ломоть хлеба, знак его милости к виновному, в его тарелку. Фридрих негромко пробормотал что-то сквозь зубы и, осторожно отложив угощение, принялся за мясо.       Ел он быстро, торопливо, иногда судорожно осматриваясь вокруг себя. В левой руке Фридрих сжимал кинжал, тускло поблёскивающий в зыбком свете лучин. Этим кинжалом он разрезал крупные куски варёного мяса на более маленькие, после чего тщательно осматривал их со всех сторон и откладывал обратно. Нарезав таким образом с четверть миски, Фридрих начинал быстро, не жуя, съедать полученные обрезки по одному, при этом не переставая тревожно смотреть по сторонам. Он быстро управился с завтраком, и только хрустящая горбушка, отданная Петером, осталась сиротливо лежать у края тарелки. Фридрих даже не притронулся к ней.       Всю трапезу немолодой фогт провёл с тяжестью на сердце и с грустными мыслями в голове. Иногда он посматривал на Фридриха, сидевшего подле него, и тяжко вздыхал, словно не в силах с чем-то смириться.       С удручённым настроением Петер вяло доел то, что было у него в тарелке, и почему-то рассеянно, порывисто встал из-за стола. Генрих со снисходительной насмешкой взглянул на фогта, чем заставил его смутиться и устыдиться своей несобранности. Петер сам не знал, что настолько выбило его из привычного тока жизни, что его так огорчило и раздосадовало. Только вот на угрюмого и мрачного рыцаря, совсем недвижно сидящего на полу, ему было неизъяснимо тяжело смотреть.       Вместе с фогтом поднялась с широких скоблёных скамей и остальная братия. Петер взял себя в руки, глубоко вдохнул и как можно более спокойным голосом начал читать латинскую молитву после трапезы.       Он старался сосредоточиться на молитве, устремить все свои мысли к Богу, но они то и дело возвращались к чему-то земному и совершенно насущному: не заметили ли рыцари его постыдного волнения? Не смотрит ли на него своим холодным мутным взглядом Фридрих, стоящий рядом с ним и неловкими движениями застёгивающий свой плащ?       За тяжкими думами фогт и не обратил внимания, как окончил молитву, сказал «аминь» и с совершенно не рыцарской и не монашеской спешностью заторопился прочь. Орденские братья тоже начали расходиться, к облегчению Петера, даже не смотря на него и не беседуя о его странном поведении. Неожиданно Петер остановился, легко хлопнул себя ладонью по лбу, словно что-то припомнив, и негромко кого-то окликнул:       – Брат Фридрих Вольфсгерц! – стараясь вложить в свой голос жёсткости и незлобной строгости, позвал Петер. – Подойди ко мне.       На его зов сперва никто не откликнулся. Петер собирался звать ещё раз, как тут угрюмый рыцарь, брат Фридрих, медленно и даже немного неуклюже развернулся в его сторону.       – Вы... Меня? Скажите, я не забыл своё имя? – хрипловатым дребезжащим голосом бросил он как будто в пустоту.       – Тебя. Подойди, пожалуйста, – голос Петера стал ещё твёрже, хотя в его синих глазах читалось недопонимание.       Фридрих вновь недоверчиво и злобно покосился на него, но всё-таки послушался и уверенным хромающим шагом пошёл навстречу своему начальнику.       – Я буду краток, Фридрих... Видишь ли, восстания пруссов начинают бушевать всё ближе к нам. Нельзя допустить, чтобы дикие орды повстанцев добрались до нашего замка, наших крестьян, наших полей. Я доверяю тебе. Расставь дозоры с умом, проверяй их. И помни – я действительно доверяю тебе, – Петер мысленно обругал себя за лишний раз повторённые слова о доверии, но виду не показал. Он только надеялся, что Фридрих понял его.       – Я не буду спать ночью, – странно дрожащим отрешённым голосом подтвердил он и кивнул встрёпанной русой головой.       – Спасибо, – сухо поблагодарил Петер и положил руку на плечо Фридриха. Тот тревожно вздрогнул, но руки, как во время разговора по пути в трапезную, не сбросил. Видимо, это означало согласие...       С облегчением вздохнув, Петер заторопился по делам, даже не оборачиваясь на рыцаря, так и оставшегося одиноко стоять в зале. Сквозь узкое негостеприимное окошко под потолком трапезной рыцарь смотрел куда-то вдаль.       – Работа ждёт великого Фридриха Вольфсгерца Бойменбергского, – проговорил он спокойным голосом и по-звериному оскалил острые зубы.