Чёрный крест и серебряный волк

      Измученный страшной головной болью, не прекращающейся уже третий день подряд и прерывающей и без того чуткий сон, Фридрих с мрачным усталым лицом поднимался на высокую башню, чтобы проверить посты подотчётных ему кнехтов.       В это утро он ненавидел свою должность начальника обороны. Фридрих был готов плюнуть на всё это, отдать должность своему оруженосцу и хотя бы час, хотя бы два, но спокойно поспать, не страдая от боли в голове и сильнейшей тревоги, заставляющей недоверчивого рыцаря неустанно следить за всеми, кто попадётся на глаза.       Взойдя на стену, Фридрих увидел перед собою Ойгена, невзрачного крестьянского мужичка лет сорока, который был назначен на ночь одним из дозорных. Ойген, увидев начальника, вытянулся по струнке и подобострастно поприветствовал его:       – Доброго вам здоровьечка, господин Фридрих из Бойменберга! Я всю ночь на дозоре служу и за окрестностями слежу. Будьте уверены, мимо меня и муха не пролетит. Рад служить вам и Ордену!       Фридрих промолчал и остановился перед Ойгеном, который, увидев безрадостное выражение лица рыцаря, испуганно заморгал маленькими выцветшими глазками и замолк. Рыцарь грустно вздохнул. Взгляд его, никогда не задерживающийся на чём-то одном, заскользил по тщедушным сутуловатым очертаниям кнехта. Фридрих переводил взгляд то на его напряжённое и испуганное простоватое лицо, то на длинные руки, почти не видные из-под рукавов стёганого поддоспешного кафтана. Поддоспешник был плотно набит шерстью, отчего ночью в нём просто невозможно было замёрзнуть.       Фридрих подумал о том, как же, наверное, Ойген должен быть благодарен ему за то, что он позволил ему выйти на дозор в кафтане, а не в неудобных и совсем не согревающих повседневных одеяниях. Да и кафтан этот был с дворянского плеча – Фридрих пожаловал его Ойгену, когда получил новый. Ему не было разницы, кому достанется поддоспешник, так что он решил передать его первому попавшемуся на глаза. Этим «первым попавшимся» был Ойген, который подарку был не особо рад. Фридриха это тогда мало волновало. Теперь же рыцарь остро осознал, что Ойген – навеки его должник, и что он совершенно не оправдывает преподнесённого ему подарка. Фридрих задумался о том, что кнехт может и вовсе его ненавидеть и бесстыдно пользуется его милосердием, добродушием и снисхождением. Фридрих вздрогнул от накатившего ужаса. Ойген обеспокоенно заглянул ему в лицо, но рыцарь тут же отвернулся: лишь бы не видеть неблагодарных блёклых глазок солдата-крестьянина. Гнев, тревога и почти беспричинно засвербившая обида стали отдаваться в ушах Фридриха нарастающим гудящим шумом, медленно переходящим в гнетущий, неприятный звон. Мир раскололся и поплыл, смешавшись в сотни ярких противных красок. Напряжение, все эти бессонные ночи и выматывающие дни копившееся в теле Фридриха, взорвалось. Он, не отдавая отчёта своим действиям, выхватил из-за пояса хлыст и со всей силы, наотмашь, хлестнул Ойгена по лицу. Удар был точным и мощным, на скуле кнехта вспыхнула глубокая алая борозда, из которой крупными блестящими каплями засочилась кровь. Кнехт негромко, коротко вскрикнул и прижал ладонь к ране, силясь остановить кровь или хотя бы унять жгучую боль.       Этот удар почему-то принёс Фридриху столько облегчения, что он недолго думая стал в слепом исступлении полосовать лицо несчастного солдата всё новыми и новыми ударами. Тот не стоял на месте, а отчаянно защищался, закрывая лицо руками, прищуривая удивлённые глаза, то и дело отворачиваясь то в одну, то в другую сторону... Просто вырвать кнут из руки рассвирепевшего господина Ойген не решался, так как опасался наказания – поднимать руку на рыцаря было нельзя. Но рыцарь тоже не имел права бить ни в чём не виновных мирян и слуг, так что солдат надеялся, что рано или поздно ему помогут... Привыкший к различным превратностям судьбы, он уже не кричал, а только тяжело выдыхал, когда на его обветренном узком лице возникала новая блестящая царапина.       Фридрих замер, тяжело дыша, невидящим взором глядя перед собой и крепко сжимая хлыст в дрожащей руке. Ойген затаил дыхание, боясь шевельнуться и вызвать у него новый порыв гнева. По располосованному лицу кнехта текли тонкие струйки крови, иногда с глухим, чуть слышным стуком капающие ему на грудь.       Фридрих вновь занёс руку и медленным, угловатым, будто заранее разученным движением завёл её назад, намереваясь нанести ещё удар. Он был уже почти готов с новой силой хлестнуть солдата по лицу, как вдруг кто-то, раздражённо ругаясь, схватил его за руку железной хваткой и резко потянул на себя. От неожиданности Фридрих разжал пальцы, и кнут упал на каменный пол. Рыцарь медленно обернулся и осмотрел беглым взглядом того, кто только что выручил кнехта.       – Кто ты? – спокойно спросил Фридрих без тени волнения. – Вы меня не узнаёте? – недоверчиво воскликнул тот, кто держал его за руку. – Кнехтов бьёте? А меня не узнаёте?! – в твёрдом голосе, очевидно, принадлежавшем молодому мужчине, слышался плохо скрываемый гнев.       Фридрих ответил не сразу. Он молча стоял, свободной рукой скромно поглаживал грубую суконную ткань рясы и полуразборчиво нашёптывал что-то себе под нос. Наконец, он негромко заговорил:       – Поймите, я не убийца. И... И одни пороки пострадали. Да, это известно. Кто же знал? – тяжело, страдальчески вздохнув и откашлявшись, Фридрих продолжил: – Я... Я не знаю. Не знаю.       Ойген как можно тише удалился, по пути тайком осеняя себя крестным знамением и искоса глядя на рыцаря.       Фридриха держал за руку приятный на вид молодой и высокий мужчина. Он был причёсан, умыт, а щёгольские усики делали его внешность ещё более изящной, словно тот сошёл со страниц баллады какого-нибудь влюблённого миннезингера. Серые холщовые одеяния, в которые был облачён мужчина, выдавали в нём не рыцаря, кем он, казалось, мог быть с его бравым видом, а брата-сарианта. У пояса этого брата были прикреплены ножны с длинным мечом – он был хорошо вооружён и мог отстоять свою честь и жизнь.       – Виктор, – слабым голосом позвал Фридрих,– Виктор...       Сариант удивлённо усмехнулся и обеспокоенно, заботливо посмотрел в лицо рыцаря.       – Да-да, сударь? Вы хотели что-то спросить? – пригласительно улыбнулся сариант. – Я рад слышать своё имя из ваших уст.       – Ничего. Эт-т-то... Плохо, Виктор. Очень плохо. Так что бери мой хлыст в свои руки, отдай его мне, в мои руки, и выполняй мою работу, мой земной труд, мой хлеб и воду... – спустя продолжительное время пробормотал Фридрих. Легко, играючи он вырвал руку из пальцев Виктора и торопливо, почти бегом, удалился. Виктор едва успел вложить в руку Фридриха его кнут, так как он ушёл очень скоро.       Едва ступив на двор, рыцарь судорожно осмотрелся вокруг и бегом бросился туда, где была обустроена лечебница Адольфа. Несмотря на хромоту, бежал он быстро, не обращая внимания ни на что. Рыцаря не заботило, что человеку с таким высоким чином не подобает такая несдержанность, что рабочий люд и кнехты недоверчиво косятся на него, что он переложил свои обязанности на плечи оруженосца...       – Адольф! – задыхаясь от быстрого бега, выдохнул Фридрих, ворвавшись на порог лечебницы. Его встретили два сильно смущённых монаха-бенедиктинца, которые испуганными взглядами посматривали на мутные глаза вошедшего и на шрамы на его лице.       – Чем можно помочь пану?.. – учтиво спросил один из монахов, оправившись от изумления, и пожал рыцарю руку.       – Всем, всем помогите! От себя, от самоей жизни изнываю! Отец не рад бы стал сыну–бездарю... – на одном дыхании выпалил Фридрих. – Все люди этого мира – мои дети, помните же, да? Я рассказывал вам, точно, точно. Божество я. Мои мысли верхне вытягивают, так и вы их читали... – рыцарь говорил быстро, невнятно и спокойно. Его заунывная речь напоминала утомительное гудение шмеля над цветком. Монахи встревоженно переглянулись.       – Может, пану стоит немного отдохнуть? – как можно мягче и осторожнее предложил один из бенедиктинцев, пригласительным движением руки указывая на скамью у стены. – Пан желает увидеть врачевателя пана Адольфа?       – Да, пану стоит немного отдохнуть, – пробормотал Фридрих. Он устало опустился на скамью и закрыл лицо руками, сквозь пальцы недоверчиво поглядывая на польских монахов.       – Мне позвать пана Адольфа? – дрогнувшим голосом переспросил бенедиктинец.       Звать врачевателя не пришлось. Он сам быстрым и уверенным шагом подошёл к монахам и стал расспрашивать их о здоровье кнехтов, недавно приболевших и оттого находившихся в лазарете. В голосе старика-рыцаря было столько заботы, будто он говорил о своих родных детях. Монахи, слушая его, успокоились и оправились от неожиданного появления гостя.       – Ох, а что же здесь делает Фридрих? Опять страдаешь, трижды прекрасный брат? – Адольф наконец обратил внимание на Фридриха и присел рядом с ним, обеспокоенно заглядывая ему в лицо.       Врачеватель был на редкость понятливым и бережным в обращении человеком. Он прекрасно знал, что тревожному и подозрительному Фридриху крайне неприятны прикосновения чьих-то рук. И потому Адольф, даже желая приободрить Фридриха, никогда не пытался его приобнять или похлопать по плечу.       — Я гнию изнутри... Я гнию... Я умираю. Я чувствую... М-мне кажется, что моя кровь отравлена, застыла, и... — рыцарь замолчал и настороженно посмотрел по сторонам. — Мне нужна жертва. Божество, будь оно, знаешь, не знаешь ли... Из тех, дальних, или ближнее разбитое — ты знаешь. Я не могу спать... Обеспечь божество-пророка жертвой и молитвами, — Адольфу на мгновение показалось, что блёклые глаза Фридриха яростно сверкнули. Врачеватель в растерянности пожал плечами, не находя должных слов для ответа. На его худощавом старческом лице отразилась озабоченность и напряжение.       — Дорогой брат Фридрих, как твоя рука? Помнится, любезный властительный брат Петер спрашивал тебя о твоём здоровье, а ты не ответил. Скажи, пожалуйста, та рана не болит? — Адольф говорил небыстро и осторожно, будто подбирая слова и опасаясь ненароком задеть Фридриха, подозрительного и чуткого к оскорблениям.       Рыцарь бесцельно поднял глаза к потолку, затем взглянул на поляков-бенедиктинцев. Монахи заботливо хлопотали у постели какого-то кнехта.       — Здоровая, — небрежно ответил Фридрих.       Адольф вгляделся в лицо Фридриха с тревогой и недоверием, словно не в силах поверить его словам. Врачеватель вопросительно заглянул в глаза «дорогого брата» и слегка, будто нечаянно коснулся пальцами его руки. Фридрих молча отдёрнул руку и повернулся в сторону Адольфа.       — Я знаю-слышу, что ты хочешь благословения кровью пророка. Я готов. Умный человек, всемирный отец людей знает, как делать деяния умно. Этот дар есть у меня, скажем, да, очень давно. Как сам мир. Я выгляжу юным, я знаю. Я сам, лично, своими руками знал... Видевута... Первого прусского жреца... Безбожный, святой человек, клянусь, святой! Подобный мне. И... Вы же знаете, вы знаете — он был первым христианином среди этих безбожных нелюдей. Мерзких, как же то бывает, знаете. Я думал, что их давно нет. Я вижу их и понимаю, как ошибался... Знаете, иногда я думал, есть ли я, — Фридрих замолк и бессмысленным взглядом окинул Адольфа, слушающего его в лёгком раздражении. — Вы тоже строите против меня злые вещи? Вы тоже заставляете новый Рай? Я хотел благословить вас; вы не напомнили...       — Молчи, пожалуйста, дорогой брат Фридрих. Мне всё понятно, — холодным голосом промолвил лекарь. — И мне не надо твоих благословений. Я христианин, а не еретик, прости меня за прямоту.       Рыцарь медленно поднялся со скамьи и встал напротив Адольфа. Его неестественно прямая осанка, тревожно подрагивающие руки и напряжённое хмурое лицо вызвали у лекаря волнение, но вместе с ним и сострадание.       — Ты отверг пророка... Ты еретик, — пробормотал Фридрих и неторопливо потянулся за кинжалом.       — Подождите мгновение, пане, присядьте! — вовремя подскочил к нему один из монахов и бережно придержал за руку.       Фридрих настороженно покосился на малорослого юркого старичка-поляка, поддерживающего его под локоть. Монах же в свою очередь смотрел на Фридриха с испугом и напряжением, словно бы он держал не рыцаря за руку, а свирепого тура за рога.       — Отпустите его, брат Казимир, — мягко улыбнулся монаху Адольф, — и не волнуйтесь, пожалуйста, я же рассказывал вам про этого чудесного мужа. Он хороший человек, но, увы, жертва заблуждений и нездорового ума. Но дорогой брат Фридрих, несмотря на это, совершенно безобиден. Не переживайте, братья, милостивый Господь на нашей стороне.       Монах, названный Казимиром, немного успокоился и с состраданием в выцветших, но бесконечно добрых голубых глазах взглянул на Фридриха ещё раз. Тот тяжело дышал, испуганно озирался вокруг и что-то едва разборчиво приговаривал себе под нос. Вдруг рыцарь пал на колени перед напуганным Казимиром и, перебирая в дрожащих грязных пальцах полы его рясы, зашептал:       — Пожалуйста, мне только нужна жертва... Я гнию и заживо сгораю, обиженное божество, пророк непринятый... Я так страдаю! Мне кажется, каждый день я чувствую боль, и я плохо сплю... А во сне мы ближе к небесам... Ох, видели бы вы мои сны, видели бы вы... Адольф! Адольф! — Фридрих, говоривший ровно и спокойно, прорычал имя врачевателя с необычайной яростью и уткнулся лицом в грубую ткань одежды Казимира. — Ты хороший отравитель и знаток ядов, спои меня ими до смерти. Я умру через много лет, когда, наверное... Вот, снова. Я плохо говорю. Это не мои слова. Они... Управляют мной... Наверное. Всё звучит так, будто мне больно. Кто здесь может спасать боль? Ты?.. — он покосился на Адольфа.       — Успокойся, дорогой брат, успокойся, всё будет хорошо, — осторожно прошептал целитель и похлопал Фридриха по руке, призывая встать с пола.       Тот послушно встал на ноги и бегло посмотрел в сторону Адольфа, старающегося убедить перепуганного польского гостя в том, что Фридрих безобиден.       — Казимир, мой друг и брат, — тихо проговорил Адольф, отведя монаха в сторону, — вы необычайно проницательны и даже не можете вообразить, как я вас за это ценю. Пожалуйста, ради Всевышнего, не подвергайте себя такому страху — это вредно для здоровья и вызывает болезни сердца. Вы, я уверен, хорошо это знаете. Конечно, наш милый брат Фридрих иногда... Резковат, даже грубоват, но вреда не причинит. Тем более, если вы относитесь к нему с такой сердечностью и безмерным уважением! Казимир, присядьте, глубоко дышите... Можете выйти и подышать свежим воздухом, если дорогой брат Фридрих сильно смущает вас своим присутствием.       Казимир с благодарностью взглянул в глаза Адольфу, после чего опасливо посмотрел на Фридриха, который так и стоял неподвижно за спиной у лекаря.       — А он... Можно ли как-то помочь пану Фридриху? Я вижу, он... Чувствует себя не очень хорошо, — Казимир, боясь неосторожным словом оскорбить рыцаря или Адольфа, говорил несмело. Фридрих отрицательно покачал головой, не издавая при этом ни звука.       — К сожалению, дорогой Казимир, мы не вполне знаем, что делать с ним... Но вы видели, как он волнуется, сколько тревог ему доставляют его мысли. Поэтому я стараюсь давать ему что-то... Успокаивающее. Не приведи Господь жить в таком страхе, в каком живёт этот красивый и умный, но глубоко несчастный мужчина, — Адольф тяжело вздохнул и посмотрел в равнодушные бесцветные глаза Фридриха.       Он нетерпеливо разглаживал складки своего серого одеяния. Он словно ждал чего-то, но не в силах был заявить, чего именно. Взгляд рыцаря был направлен в пол.       Окровавленный кончик хлыста, не сложенного до конца, виднелся из-под белого плаща рыцаря и чиркал кровью по его ногам. Адольф, доселе не приглядывавшийся к Фридриху достаточно внимательно, наконец, заметил это. И эта кровь, и его равнодушное лицо, и его торопливость слились для Адольфа во что-то одно, тревожащее и вызывающее противную свербящую тоску на душе.       — Присядь, присядь, пожалуйста, — попросил Фридриха Адольф и взглядом указал на скамью рядом с собой.       Рыцарь, не меняя выражения лица, подобрал полы плаща и спокойно сел, глядя перед собой.       — Прекрасный брат Фридрих, а откуда эта... Кровь? — спросил целитель в опасении рассердить или спугнуть Фридриха.       Но тот ответил полным равнодушием: вместо разъяснения он достал хлыст из-за пояса и стал его заново сворачивать, пачкая руки в крови.       — Кровь?.. Где вы её видите? — едва слышно проговорил он. — Эта... Это предателя... Он забрал, пожалуй, дам тебе так: забрал благодарность... Отдарил свободой, лёгкостью... Знаете. Я его хлыстом по лицу... Несколько раз. Ойген, помните-то, такое отродье... Его и кровь. Или моя... — Фридрих рассказывал заунывно и не увлечённо, как если бы Адольф заставил его говорить. Лекарь протяжно вздохнул и, стараясь не смотреть в глаза Фридриху, негромко проговорил:       — Подожди мгновение, милый брат... Я скоро вернусь.       Адольф поднялся со скамьи и быстрым шагом направился куда-то в дальнюю часть лазарета, которая была погружена в полумрак — свечей там не горело. А света, пробивающегося в узкие окошки на противоположной стене, не хватало, чтобы осветить этот угол.       Госпитальер, бряцая ключами, отпер какую-то маленькую дверцу и нырнул в коморку, из которой доносился горьковатый запах сушёных трав, целебных растений и лекарственных настоев.       Фридрих присматривался к темноте, надеясь выловить в ней тень Адольфа и понять, каковы его намерения, и что же он ищет. В правой руке Фридрих тревожно перебирал чётки, будто бы в попытке успокоиться и избавиться от напряжения.       Но долго ждать Адольфа не пришлось — спустя недолгое время он, пригнувшись, вышел из комнаты с лекарствами и с серьёзным лицом направился к Фридриху, держа в руке какую-то небольшую и неглубокую чашу.       — Держи, мой драгоценный брат. Будь так добр, выпей этот напиток, от него тебе станет лучше, — Адольф ободряюще улыбнулся и протянул чашу с загадочным напитком Фридриху.       Рыцарь неохотно принял её из рук лекаря и принюхался. У травяного настоя был не особо сильный, но резкий запах, от которого у Фридриха вновь начала болеть голова. После нескольких дней боли, он уже не мог спокойно её выносить.       — Адольф?.. Ты хороший отравитель... Сподвигаешь на грехи, владея душой... Которую пророк бережёт. Он защитил себя, видит: вы хотите отравить его, убить. Ваша душа не будет чистой, не замолишь грех, — пробормотал Фридрих усталым голосом, слово не будучи уверенным в собственных словах. В дрожащих пальцах рыцарь небрежно и слабо сжимал чашку, и жидкость из неё изредка капала на его пропылённую серую рясу.       — Хватит... Хватит... — вполголоса простонал Фридрих, закатывая глаза и скаля зубы, будто раненый, умирающий зверь. — А... Будь по-вашему... Пророк без жертвы — ради чего он тогда... К-к...       С глухим гортанным стоном Фридрих поднёс к побледневшим губам чашу и залпом выпил душистый настой, поданный лекарем. Допив до конца, он закрыл глаза и обессиленно рухнул на колени Адольфа, всё ещё сжимая в руках чашу.       — Ему станет лучше, это целебное средство не подводило ещё никого. Ещё наш старый инфирмарий, Царство ему Небесное, советовал нам его! — Протараторил суетливый монах Казимир, подскочив к Адольфу и многозначительно подняв вверх указательный палец. — А брат Игнаций, стоит заметить, прославился своими золотыми руками далеко за стенами монастыря! Недаром сказано, «opus laudat artificem»!