Сила иллюзии

На пороге комнаты Мэла Рабби столкнулся с лекарем. — Приветствую вас, принц, приветствую, — тот сиял как начищенный медяк. Выражение крайнего самодовольства не сходило с его лица последние несколько дней. С тех пор, как пришедший в себя Мэл брыкнул пяткой в момент кровопускания. Возвращение способности шевелить ногами Джемисон считал полностью своей заслугой. Никто его не разубеждал. — Как мой брат сегодня? — поинтересовался Рабби, заглядывая через плечо лекаря в приоткрытую дверь. — Прекрасно, возблагодарим господа. Optimum medicamentum quies est, но прогресс движется семимильными шагами! Не пройдёт и полгода, как его величество Мэлвин сможет ходить и, может быть, даже бегать! Я вам обещаю! — он потряс узловатым пальцем в воздухе. — Не будь я Джемисом Джемисоном! Я знал, что многоуважаемый МакНури преувеличивает целительность грязевых ванн. Кровопускание — вот настоящая панацея! Credo quia verum! — выдал старикашка гордо, прежде чем наконец освободил проход. — В тебе кровь-то ещё осталась? — спросил Рабби у Мэла, прикрыв дверь. Полулежащий в постели больной состроил мученическую мину и слабо шевельнул кистью, давая знак приблизиться. Рабби подошёл, присел рядом и встревоженно склонился к бледному лицу, неужели стало хуже? Он всегда подозревал: врачебный энтузиазм может быть опаснее бездействия. — Не осталась, — прошептал Мэл еле слышно. — Я стал призраком… — и внезапно оглушительно громко завыл: — У-у-у! — А ведь я мог придушить тебя в колыбельке, — отстранившись, Рабби прочистил пальцем пострадавшее ухо. — Насколько спокойнее была бы моя жизнь… — И гораздо скучнее, — парировал Мэл, довольно щурясь, что каверза удалась. — И вообще, я и так тут почти при смерти, хватит меня обижать! А то решу, ты не рад, что план Леита провалился, — надул он губы. — Ты ещё пригрози, что папе пожалуешься, — шутливо проворчал Рабби и обнял его за плечи, крепко прижимая к себе. — Я чертовски рад, братец, что ты жив! — А я-то как, — прозвучало сдавленным голосом. — Ты меня сейчас задушишь, и Джемисон тебе этого не простит, я ведь свидетельство его лечебного триумфа. Если бы ты знал, как он меня измучил за эти дни, — признался Мэл, обретя свободу. — Пошевелите пальцами на ноге, покрутите ступней, попробуйте согнуть колено, как вы себя чувствуете, а так, а этак? А подняться не разрешает, мол, рано, ноги не окрепли. У-у, клистирная душонка! И Якоб к нему переметнулся: лежите, принц, вам нельзя вставать, принц, никаких волнений, принц… Даже новости приходится клещами вытаскивать. Это у Якоба-то, у которого никогда рот не закрывался! Он передал тебе, что я узнал Нокса? — Рабби кивнул. — Странно очень, что он прикидывался оборванцем, разве убийцы так делают? А потом зачем-то переоделся солдатом, или он хотел меня убить прямо при всех на площади? — Мэл, соскучившийся по общению, тараторил без умолку, закидывая вопросами и не дожидаясь ответов. — Его ведь сразу бы поймали! Или может, он фанатик какой-то секты? Знаешь, из тех, что… — он спохватился и укоризненно взглянул на Рабби. — Ты должен говорить, а не я! А то скоро эти церберы вернутся и опять начнут ныть, что мне ничего нельзя. Удалось его найти? — Рабби снова ответил кивком. — И чего ты молчишь?! — возмутился Мэл, как будто была возможность хоть слово вставить. — Когда? Как? Где? Он подтвердил вину Синклаира? Рассказывать не хотелось. Рабби вздохнул. Он вообще предпочёл бы забыть всё, связанное с Ноксом, как будто того и не существовало. — Его разыскали «тихие воины», — так в Триднесте обычно называли шпионов со своей стороны, — контакт для связи с ними дал мне отец. Нокс скрывался в портовом бор… портовом трактире, — поправился он. — Боже, мне не пять лет, — закатил глаза Мэл. — Думаешь, мне неизвестно слово «бордель»? — Омеге твоего возраста и положения не следует знать таких слов! — нахмурился Рабби. — Я даже знаю, зачем туда ходят альфы. Хотя, думаю, Нокс там рассчитывал спрятаться, да? Как говорит дядька Исибейл: «Грязь в грязи не увидать». «Идеальное место, — сказал глава «тихих людей» Исла Рхона, блёклый невзрачный бета — увидишь и забудешь через мгновение. — В портовом борделе собирается всякий сброд: контрабандисты и пираты, скупщики краденого, беглые каторжники и рабы. Там укроют любого, у кого имеются деньжата. Сейчас вся шушера сидит тихо, но до нас дошли сведения, что некто ищет возможность покинуть город незамеченным». — И они сразу поняли, что это он? — Мэл округлил глаза. — Конечно, сразу. Они ведь настоящие мастера тайного сыска, — подтвердил Рабби. «Я не уверен, что мы нашли именно того, кто вам нужен, — признался Исла Рхона через пару минут после начала разговора. — Всё же описание скудное, а запах смолы в порту привычен, сами понимаете. Сосновым варом просмаливают лодки и корабли, пропахло всё почти, включая одежду матросов. Так что убежище выбрано очень грамотно ещё и по этой причине. Я послал Юну проверить. У него есть то, что не натренируешь годами — чуйка. И когда он хочет, ему не может отказать ни один альфа. Тот тоже не устоял. А после… кхм, после того, как лишняя одежда была снята, Юна увидел родинки на запястье, оглушил альфу и связал. Пока мы ничего не делали с ним. Юна ждёт приказа. Вы не написали — нужен ли он вам живым или достаточно головы? Руку я велю тоже приложить, — немного подумав, добавил Исла. — Вы сами убедитесь, что все приметы совпали». — Они его схватили и доставили во дворец? — Мэл заинтересованно приподнялся на подушках. — А ты его опознал? — Да, — солгал Рабби, не задумываясь. — Они его схватили и доставили во дворец. А я опознал. И лучше бы так и было. На кой чёрт его понесло в трущобы, чтобы убедиться лично? Какой нетерпимый зуд под кожей гнал проверить, что «чуйка» Юны верна? Почему было не дождаться, пока Нокса приволокут в цепях? Или даже пусть бы принесли голову и руку! Нет ведь, не терпелось увидеть и допросить. Ярость затмила всё. Сама мысль, что пока Мэл находился на грани жизни и смерти, эта тварь Нокс развлекался с продажными омегами и кутил на кровавые деньги, доводила до бешенства и потери самоконтроля. «Накиньте мой плащ, — только и сказал Исла, выслушав желание увидеть убийцу немедленно. — Не надо привлекать внимание сброда дорогой одеждой». Стоило подняться по скрипучей лестнице убогого домишки и открыть дверь, Рабби понял, что Юна не ошибся. В отвратительном запахе многолетних нищеты и разврата, что буквально пропитал маленькую с низким потолком комнатёнку, отчётливо чувствовалась знакомая лесная нотка. Даже приторно-сладкий медовый аромат омеги не перебивал её горьковатый след. На кровати, с привязанными к изголовью руками лежал обнажённый Нокс. Он оказался именно таким, как и представлялось: сухим и поджарым, без массивности, присущей воинам. С глазами вышла ошибка — Мэл передал через Якоба, что глаза голубые, но они цветом скорее походили на лесной ручей, в котором отражается листва. Полностью одетый и сосредоточенный Юна — обычный омега, даже не красавец, и что в нём такого, что не может отказать ни один альфа? — при виде Рабби и своего командира поднялся со стула в углу, вытащил кляп изо рта Нокса, поклонился и исчез за дверью. — Мы будем снаружи, — сказал Исла Рхона. — Когда закончите, позовите, — и тоже вышел. Рабби осмотрелся: голые дощатые стены, вместо масляных светильников или свечей глиняные чадящие плошки с жиром, маленькое оконце с закопчёнными стёклами, грубо сложенный камин, колченогий стул — подходящая нора для подлого зверя, что привык нападать исподтишка. И что лежал сейчас в бесстыдной позе, даже не думая свести ноги. — Что смотришь, нравлюсь? — Нокс шевельнул привязанными к изголовью кровати руками и оскалил зубы в усмешке. Ногти вонзились в ладони, когда Рабби с силой сжал кулаки. — Кто тебя нанял отравить королей? Кто заплатил? — Не понимаю, о чём ты. А деньги я сам платил, чин чинарём, три медяка за ночь любви. Да видать меня многовато для омежки оказалось, испужался, подмогу позвал. Что ж, неплохая замена. Для тебя не пожалею и… — он окинул Рабби оскорбительно оценивающим взглядом с головы до ног. — Не пожалею и пяти! — и расхохотался. — Ну же, красавчик, подойди ближе, не робей, не съем! Опомнился Рабби, уже занеся меч. В последний момент удалось изменить траекторию удара и лезвие вспороло перину, воткнувшись в остов кровати и прочертив по рёбрам Нокса тонкую полосу, тут же заполнившуюся кровью. — Не можешь попасть с такого расстояния? — продолжая скалиться, насмешливо спросил мерзавец. — Быстро ты не умрёшь, не надейся, — ответил Рабби, промаргиваясь от застившей глаза чёрной пелены. — Пока не скажешь всё, в ад не отправишься. Он выдернул меч из дерева — Нокс смотрел на клинок, как на самое драгоценное в мире сокровище, безуспешно дёргая руками в попытках до него дотянуться, — неторопливо убрал в ножны. Снял плащ, расстегнул и стянул перевязь. Пристроил на узкий подоконник. Надо успокоиться. Иначе закончится убийством раньше получения какой-нибудь информации. Рабби сделал глубокий вдох и тут же пожалел: лёгкие заполнил терпкий аромат полуденного леса, будоража кровь уже не яростью, а похотью. Рабби опустил взгляд в поисках источника запаха, на полу у ног ворохом лежала одежда, а сверху примостились два широких браслета из толстой кожи, украшенные медными пластинами и бусинами. Традиционные наручи воинов Мессенды для защиты предплечий. Похоже, Юна действительно не знает отказа, раз уговорил их снять. Хотя на празднике Нокс тоже был без браслетов. Немаловажная деталь. — Ты из Мессенды? Небольшая островная страна отличалась воинственностью своих уроженцев и извращёнными верованиями. У презренных безбожников даже короля не было, правил совет старейшин, как в каком-то варварском племени. Не дождавшись ответа, Рабби продолжил: — Говорят, у мессендцев есть обычай: когда альфы сходятся в поединке, победитель овладевает проигравшим, как омегой. Это правда? Нокс разлепил губы: — Освободи мне руки и узнаешь. — Нет, — Рабби покачал головой, скользя взглядом по обнажённому телу, отмечая правильность пропорций и скульптурность мышц под золотисто-ореховой кожей. Наверняка горячей и гладкой. — Я не дам тебе честного поединка. Ты недостоин биться как воин. И даже одного медяка ты не получишь, после того, как я… — Рабби подошёл, наклонился и провёл кончиками пальцев от ключицы до соска, глядя прямо в прозрачные серо-голубые глаза с зелёным оттенком, — возьму своё. Ты уже проиграл. Зрачки Нокса расширились, а его голова резко дёрнулась вперёд. Рабби отшатнулся, чуть не потеряв равновесие, когда зубы лязгнули в дюйме от носа. — А обещал, что не съешь, — хмыкнул он. Не зря несколько дней назад сравнивал Нокса с диким жеребцом. — Соврал, — хрипло ответил тот, глядя с ненавистью. Вернув руку на тёплую грудь, Рабби сжал в пальцах сосок, провернул, причиняя боль, с удовольствием наблюдая, как сжимаются губы Нокса в тонкую линию. — За то, что ты сделал с братом, тебя ждёт смерть. Признавайся или отрицай, твоя вина не требует доказательств, и ты умрёшь. Но как именно, пока ещё можешь выбрать. Ты ведь хочешь быстро? Тогда расскажи мне, кто тебя нанял. — С братом? — Нокс предпочёл услышать лишь начало фразы, проигнорировав конец. — А, тот маленький задиристый омега, что так недолго пробыл королём? Он мне понравился, даже жаль было убивать. Понял, что отпираться бесполезно, но все ещё продолжал провоцировать: не в курсе, что покушение не удалось, значит, новостей из дворца не получал. Это косвенно подтверждало, что с ним связывался только ныне покойный Синклаир. И скорее всего, Нокс не знает, кто ещё замешан. Ну да, он ведь только орудие, такому не объясняют почему и зачем, лишь отдают приказы и платят за гнусную работу. — Выходит, ты триднестский принц Рабби? — Нокс приподнял брови. — Простите, что сразу не признал. Не ожидал, знаете ли, встретить в таком месте. А что это у вашего высочества имя такое простолюдинское? Неужто вас папочка с каким-нибудь пастухом нагулял? Или мне следует называть вас Робертфэмус? Всё-таки гаду удалось задеть за живое. Рабби вздрогнул. Не из-за оскорбительного намёка — полным именем, данным при крещении, не звал никто и никогда. И услышать его из уст убийцы оказалось болезненно неприятно. — Можешь называть меня «Смерть», — стянув с плеч камзол, разрешил Рабби, развязывая шнурки на штанах. И предупредил холодно: — Будешь лягаться, своих солдат позову. Подержат. А после и сами позабавятся. Он никому из своего отряда не говорил про встречу с Ислой, но Нокс-то этого не знал. Полностью Рабби не разделся — незачем. Перевернул, не заботясь о вывернутых руках, закаменевшего, но не сопротивляющегося Нокса на бок, огладил крепкую маленькую ягодицу, с неожиданно мягким светлым пушком. — Ты послал горящую стрелу в спальню? Не ждал ответа, но он прозвучал: — Кто же ещё? — а после бесстыжая сволочь предложила: — Хочешь, чтобы я заговорил? Тогда давай заключим сделку. А? — Нокс вывернул голову, пытаясь взглянуть Рабби в лицо. — Что? — Раз уж, высокородный принц, не суждено мне боле в койке покувыркаться, кроме как с тобой да с палачами, а что-то я сомневаюсь, что палачи так же пригожи будут, сделай милость, чтобы и мне хорошо было. Считай, последняя просьба приговорённого. С омегой-то кончить так и не удалось. А с принцами мне ещё не доводилось ночи коротать, особенно настолько призывно пахнущими. Может, развяжешь? Я тебе покажу, как любить умею, — он хохотнул и тут же смолк, когда получил тычок пальца в продолжавший кровить порез. — Ты, тварь, любить не умеешь! — Ладно-ладно, не развязывай! За ночь с принцем и жизни не жалко, верно в сказках-то бают? Охота ж самому проверить. Так что, договорились? Рабби задумался: от просьбы за лигу несло коварством и обманом — не мог Нокс говорить искренне, просто потому что не мог! Решил потянуть время? Надеется в процессе освободиться и сбежать? Наверняка. Зря надеется. Вместо ответа Рабби лёг рядом, придвинулся к спине, но голову предусмотрительно держал так, чтобы не получить удар затылком в переносицу. Втянул запах от рассыпавшихся по подушке волос. Лето, лес, солнце. Но сейчас к фантазии добавилась прохлада от скрывающегося в траве ручья, ледяной водой способного утолить любую жажду. Наверное, больно, когда руки так вывернуты. Рабби коснулся плеча Нокса, нажимая с силой, ощупал мышцы, как и хотел не так давно. Тронул задранный локоть, нырнул в подмышечную впадину с влажными завитками волос, огладил вздымающиеся рёбра. Удивительно, брезгливость не появилась. Обычно, если приглядывался какой-то альфа из простых, Рабби заставлял его тщательно мыться, а после ещё и обтираться духами. Но сейчас даже запах пота не отталкивал, а манил попробовать кожу на вкус, ощутить её солоноватость. — Ты меня щекоткой, что ли, пытать собрался, ваше высочество? Верно говорят, в Триднесте альфы, что омеги, нежные и до больших членов охоч… ох-х… — Нокс захлебнулся вздохом, когда Рабби совсем не нежно ухватил его за мошонку и сжал. — Так ты из Мессенды? Вопрос проверка. Ответит «да» — соврёт. Мессендец ни за что не снял бы свои наручи, да и сами они были новенькими, явно недавно купленными, а не родовыми, доставшимися от отца. Рабби переместил руку Ноксу на живот, мышцы напряглись, стали как каменные. Скоро это сильное тело растянут на дыбе, от раскалённого железа гладкая кожа сперва вздуется пузырями, а после лопнет, запахнет палёным мясом… Он не пожалел Мэла, отравил и оставил гореть заживо, — напомнил себе Рабби, отгоняя неуместное сожаление. — Из Кувэнки. — Не очень похож ты на южанина, глаза светлые. Не поднимаясь, Рабби обернулся к столу, макнул пальцы в плошку, зачерпывая жир с другой стороны от горящего фитиля, щедро смазал ствол и головку члена, прежде чем толкнуться между двух тут же сжавшихся половинок. — Отец отсюда, из Брингундии. В плен угодил во время войны за Ту-у… — Рабби, помогая себе рукой, попал, куда хотел, и толкнулся вглубь. — Твой-ю-у же душу! Что ж вы творите-то, пресветлый принц? — Нокс изогнулся, пытаясь сняться. — Я ж не омега, дайте хоть попривыкнуть. Раньше не насильничали, что ли, никого? — У тебя, смотрю, зато опыт большой в насилии, — огрызнулся Рабби, не давая отстраниться, но всё же замер на несколько мгновений. Хотя больше всего хотелось, не думая ни о чём, вколачиваться быстро и резко. Так узко и горячо было в этом чёртовом Ноксе! И пахло от него одуряюще. Никогда ещё чей-то аромат не оказывал настолько сильного воздействия, будто крепкое вино, туманя разум. Это близость смерти заставляет быстрее бежать кровь, решил Рабби. Наверняка понимание, что вскоре от этого привлекательного крепкого альфы останется кусок мяса с изломанными костями, хмелем бьёт в голову и горячей волной прокатывается от головы вниз, концентрируясь в паху. Рабби осторожно двинул бёдрами и практически беззвучно застонал от наслаждения. Но подлый Нокс услышал. — Да вы никак скорострел, ваше высочество? Вот ведь, и в адском котле зубоскалить, наверное, не перестанет. Да к дьяволу всё! Что нужно палачи узнают. Да и нечего узнавать! Кто бы там ни был с Синклаиром, Нокс не знает, не может знать. Он снова соврал, пообещав ответы: догадывался, сволочь, что будет не до вопросов. Рабби зарычал, отринул осторожность, прижался вплотную, грудь к спине, губами к уху. Прикусил мочку, ухватился за тёмные волосы на затылке прижатой собственным весом рукой, другую забросил сверху, обнял, задвигался быстрыми толчками. Шепча, как ненавидит и презирает, как будет счастлив увидеть мёртвым. Спустился ладонью по груди, животу, перебрал в пальцах мягкий член. Обнажил головку от крайней плоти, обвёл, подразнил подушечкой пальца. Обхватил, сжал ствол, не сильно, не грубо, а так, как надо — плотно и крепко. Провернул кистью, задвигал в том же темпе, что нравился самому. И почувствовал, как крепнет плоть, наливается кровью, распрямляется в кулаке, растёт. Отклик Нокса выбил последние остатки самообладания. Что говорил, что делал — не помнил. Исчезла тесная тёмная комната. Вокруг раскинулся лес с вековыми соснами и елями, ритмично шумящими на ветру, солнечные лучи тонкими острыми клинками проникали сквозь зелёные кроны, резали огненным по глазам, по душе, по сердцу, бился о камни светлый горный ручей, неся свои воды с ледника, холодные до ломоты в зубах, но такие сладкие — не напиться, не пресытиться ими… — Рабби! Эй! Ты совсем меня не слушаешь? — Мэл дёрнул за рукав. — Что с тобой? — Я… задумался, — Рабби потёр пальцами лоб между бровей. — Прости. Что ты говорил? — Что обязательно буду присутствовать на казни! Джемисон не сможет меня удержать здесь, пусть даже не пытается. Я должен увидеть, как Нокс умрёт. И как ему перед смертью палач вырвет язык, — глаза Мэла мстительно сверкнули. — Когда назначена казнь? — Через два дня. Циркачей, тех, кто признался в колдовстве и сговоре с дьяволом, сожгут, — Рабби дёрнул верхней губой, показывая отношение к этим признаниям. — Графу Дебри, как дворянину, отрубят голову, а Нокса… — Почему, почему не спросил настоящее имя?! — Нокса четвертуют. — Прекрасно, — улыбнулся Мэл кровожадно. — Жаль, Синклаир и герцог Леит уже мертвы. Я бы полюбовался на их отрубленные головы. Но и без них зрелище будет незабываемым. Рабби криво улыбнулся в ответ: он точно никогда не забудет. Как и свою преступную мягкосердечность, проявленную к Ноксу. Что бы Мэл сказал, узнав? Не понял бы. Счёл бы предателем и малодушным трусом.  — Дай мне одеться, — попросил Нокс после всего. Голос звучал иначе, чем раньше — глухо и безэмоционально. Ни насмешек, ни бравады. — Не хочу, чтоб голым и перемазанным в сперме в застенки волокли. Молча Рабби обтёр его простыней — после смерти тело не омоют, не завернут в саван, не похоронят. Выбросят останки в сточную канаву бродячим собакам на корм. Поднявшись, подошёл к куче одежды, поднял грубой ткани штаны, простого кроя кафтан, ухватил рубашку, обратив внимание на необычный фасон. Такие ни в Триднесте, ни в Брингундии не носили: горловину стягивал кожаный шнурок с двумя деревянными бусинами на концах. Если вытащить, сойдёт за удавку. Накинуть на шею удастся даже со связанными руками, задушить, мечом перерезать верёвки и прорубаться к свободе. Просьба одеться не так уж невинна. Нокс только казался сломленным, оставаясь на самом деле опасным противником. Не показывая вида, что понял его намерение, Рабби покрутил в пальцах бусину. — Штаны дам, а остальное позже получишь, — пообещал он. — Всё равно не надеть пока. Тонкий, но крепкий шнурок может послужить иначе: смастерить скользящую петлю, закрепить конец на крестовине решётки камеры… Удушение — быстрая и достаточно лёгкая смерть. Рабби видел, как умирают повешенные: на казнях обязательно присутствовала вся королевская семья, вне зависимости от возраста. И четвертование — а Нокса ожидает не что иное, — он тоже однажды наблюдал. Казнённого звали Робертфэмус Логан. Имя Робертфэмус означает «сияющий от славы»? Нет. Робертфэмус — это орущий и корчащийся от боли, превратившийся в кровавое месиво. Сколько лет прошло, уже давно не снится в кошмарах, а всё помнится. Именно после той казни пятилетний Рабби сказал, что никогда больше не отзовётся на полное имя. Неправильно облегчать участь преступнику и убийце, Нокс не заслужил ни жалости, ни сострадания, только мучительную смерть. Но Рабби сомневался, что сможет бесстрастно смотреть, как тому вспорют живот, выпустят внутренности и бросят их в костёр, а после рассекут тело на четыре части и отрубят голову. Чтобы после выставить насаженной на кол на всеобщее обозрение. Нет, он не желал этого видеть. Когда Нокса доставили в подземелье дворца, Рабби сдержал обещание и через прутья передал ему в руки не только рубаху, но и кафтан: внизу ведь холодно, можно простыть. Глупо беспокоиться о здоровье обречённого на скорую смерть, Рабби это понимал и всё же принёс. И напоследок ещё раз взглянул в глаза цвета скрывающегося в тени деревьев лесного ручья.