Зорко одно лишь сердце

      Ей опять снится какая-то жуткая дрянь. Я вскакиваю от ее вскрика и инстинктивно тянусь за палочкой, мысленно начиная заклинание. Черт возьми! С нажимом провожу ладонью по лицу, прогоняя остатки сна. Лили. Она беспокойно возится на своей половине кровати, путается в одеяле и у нее опять вырывается полувскрик-полустон.       — Лили! — Я поспешно отбрасываю это несчастное одеяло и слегка трясу ее за плечи. — Лили, проснись. Ну же.       Разбудить ее не так уж легко. Лили погружается в кошмар глубоко, это я понял еще с первой ее ночи в моем доме, когда ее крики во сне чуть не довели меня до приступа. Я убираю спутанные волосы от ее напряженного лица и настойчивее трясу за плечо. Просыпайся, Лили, просыпайся.       Вздрогнув всем телом, она резко отталкивает меня, словно хочет спихнуть с кровати на пол. Я ловлю обе ее руки и осторожно удерживаю их за запястья.       — Тихо, тихо. Лили, тебе это снится. Не пугайся так.       — Северус? — Ее голос со сна звучит приглушенно. — Извини, я задела тебя?       — Нет. Иди ко мне.       С этими словами я тоже выпутываюсь из одеяла, прислоняю подушку к изголовью и опираюсь на нее спиной.       Лили придвигается ближе, и я беру ее на руки. Она все еще под впечатлением от кошмара, льнет ко мне, головой в плечо утыкается, щекой трется. Все, Лили, все. Успокойся. Ты со мной.       Я осторожно глажу ее, покачиваю и целую в макушку. До тех пор, пока напряженные плечи под моей рукой не начинают расслабляться, и Лили не выпускает мою рубашку, которую до сих пор крепко стискивала в кулаке.       — Что тебе снилось? — шепотом спрашиваю я, прижимаясь щекой к пушистым волосам.       — Гарри, — признается она.       — С ним что-то случилось?       Лили кивает, подтверждая верность моей догадки. Ну а что еще может фигурировать в ее кошмарах, как не золотой Поттер? Чертов мальчишка. Мать вон спать из-за него не может.       — Он так похож на Джеймса, Сев. Минерва, Альбус, Гораций, Молли с Артуром — все говорили мне, — тихонько бормочет она мне в рубашку.       Кто бы спорил, только не я. Но, боюсь, в моем исполнении эта фраза обычно была самым ядовитым из оскорблений. Даже ради Лили я бы не смог восхищенно причитать, как Гарри похож на Джеймса. Лучше вырвите мне язык или дайте яду. А можно и то, и другое. А я самому Темному Лорду лгал. Лгать Реддлу почему-то было на порядок проще, чем хвалить Поттера.       Вот только я понять не могу, что ее так напугало. Поттер — вылитый отец. Это мой ночной кошмар, никак не ее.       — … и я боюсь за него. Только бы не потерять его. Я не переживу, Сев. Он моя радость. Смотрела бы и смотрела на него…. Стоит мне подумать, сколько у него врагов, я хочу схватить его и не отпускать. А он такой взрослый, такой взрослый…       Похож на Джеймса, который погиб от Авады. Я понятия не имею, видела ли Лили смерть мужа. Вопрос, который я никогда не осмелюсь ей задать. Увидела сыночка, сначала обрадовалась, а потом ей в кошмарах стала являться его смерть, потому что проклятый мальчишка с отцом на одно лицо.       Самое паскудное, что Лили и впрямь есть, чего опасаться. И у меня этих самых врагов не меньше, чем у Поттера. Пожалуй, они у нас одинаковые. Родня всех тех, кого упекли в Азкабан, казнили или лишили души. Быть может, вклад Поттера тут даже больше моего. Хотя, с другой стороны, Поттер не предатель. Люди вроде Поттера вообще не бывают предателями.       — Послушай, — тихо говорю я ей, — я клянусь, ничего ни с тобой, ни с сыном твоим не случится. Во всяком случае, пока я жив. А убить меня не так просто, даже Тот-Кого-Нельзя-Называть не справился. Хотя, поверь мне, он пытался. — На последних словах я невесело усмехаюсь. Ни с тобой, Лили, ни с Поттером, ни, похоже, с младшей Уизли, ни со всеми мелкими Поттерами, которые могут появиться в ближайшие несколько лет. Как будто мне есть необходимость в этом клясться. Но пусть Лили так будет спокойнее.       — Спасибо, Сев, — сонно проговаривает она, тёплым дыханием щекоча мне шею.       — Спи.       — Чтобы опять ерунда приснилась? А зелье есть у тебя?       — Не нужно тебе зелье.       — Северус.       — Ты мне веришь? Тогда спи.       — Прямо так?       — Если удобно.       — Тебе не тяжело?       Я прячу усмешку в ее волосах, и притягиваю Лили ближе к себе.       — Нет.       — Давай все-таки ляжем, — вздыхает Лили и соскальзывает с моих колен.       Как скажешь. Я послушно ложусь рядом с ней и натягиваю на нас отброшенное ранее одеяло. Спи, Лили. Я буду ждать, пока ты заснешь. Ничего тебе не скажу, чтобы сюрприз не испортить.       Пока Лили засыпает, я снова и снова рассматриваю ее. Пробегаю взглядом по бледному лицу, разметавшимся по подушке темно-рыжим волосам. Лили, Лили. Я люблю тебя. Ты прекрасно знаешь, как я люблю тебя. Оказывается, ты в глубине души все знала еще до того, как я выплеснул все это тебе в сознание. И все сложилось, как и должно было. Волею нашего бывшего директора.       Я устало тру переносицу и снова прокручиваю в памяти мой сегодняшний визит в директорский кабинет.

***

      Я медленно обвожу взглядом стену, увешанную портретами, и встречаюсь глазами с Дамблдором. Я не хочу разговаривать с ним на эту тему. Я вообще ни с кем не хочу говорить на эту тему. Это только мое. Но если я так и не разберусь в ней раз и навсегда, не будет мне покоя. Давайте, Альбус. Спойте мне вашу любимую песенку о любви. Сегодня я готов быть самым благодарным из слушателей.       — Здравствуйте, Северус, — безмятежно говорит портрет. — Что вас привело ко мне? Или вы просто поздороваться зашли?       Я пропускаю его приветствие мимо ушей и перехожу к делу:       — Я хотел обсудить с вами свой Патронус.       — Аааа, — загадочно тянет Дамблдор и улыбается. — А я то думал, придете ли вы ко мне с этим вопросом. Но вы умный человек, Северус. Я всегда вам это говорил.       И не только вы, господин директор. Я не люблю эту фразу. Воспоминания плохие, знаете ли.       — Может ли существовать связь между Лили и мной? — спрашиваю я напрямую.       Дамблдор на минуту задумывается, почесывая бороду.       — Ваш случай несколько уникален, Северус, — изрекает он, наконец.       — Чем? У Тонкс сменился Патронус из-за Люпина. Из ее палочки выскакивал огромный волк, Дамблдор. Его ни с чем не спутаешь.       — Северус. У Ремуса Патронус никогда не был волком. — Дамблдор смотрит на меня так, как будто я сморозил редкостную глупость. — Вы же не думаете, в самом деле, что у всех оборотней он идентичный? Вот уж не знал, что вы подвержены таким предрассудкам. Патронус дорогой Нимфадоры действительно изменился, потому что она искренне влюбилась в Ремуса, но ваш случай я нахожу куда занятнее.       Занятнее? Какой потрясающий подбор слова.       — Дамблдор, вы знаете, как я ненавижу ваши загадки, — произношу я холодно. — Если у вас есть какие-либо предположения, просто скажите мне.       Альбус с минуту изучающе на меня смотрит, прежде чем снова заговорить.       — Я думаю, Северус, — медленно произносит он, — сила вашей любви к Лили настолько велика, что между вами действительно установилась некая связь. Как иначе ваш Патронус мог принять вид Патронуса Лили? Я много встречал случаев, когда Патронусы были парными. Как у Лили и Джеймса, к примеру. — При этих словах я морщусь, а старик продолжает, сделав вид, что не заметил. — Но ваша связь с ней оказалась еще глубже. Если Патронус — это отражение души, то ваша душа, Северус, стала практически родственной с душой Лили.       Я на секунду прикрываю глаза. Я не доверяю своему голосу, поэтому не могу ответить ему вот прямо сейчас. А голос самого Дамблдора, чтоб ему сгореть в Адском огне, звучит так мягко и серьезно. Я снова вспоминаю, как старик прослезился, когда я вызвал Патронуса в этом самом кабинете. Он тогда все понял?       — Она может чувствовать эту связь? — наконец, спрашиваю я. Вопрос выходит каким-то очень тихим. И, тем не менее, я его задаю.       — У вас есть основания так считать? — не без любопытства интересуется портрет.       У меня? Предостаточно. Начать с того, что Поттер тогда в лесу чуть ли не дар речи потерял при виде моей лани. У меня еще тогда закралось подозрение, что мальчишка что-то почувствовал. В моем Патронусе. Выпущенном из моей палочки. Слепо последовал за ней, руку протянул. Едва ли обниматься не кинулся. А мне до одури захотелось уподобиться Грюму и заорать что-то про постоянную бдительность. Не достал палочку, не позвал Грейнджер. Глупый, глупый мальчишка. А потом эта реакция Лили в огороде у Уизли. В сознании оживает воспоминание, как она тянется к Патронусу, как его свечение отражается в ее незрячих глазах. И как она догадывается, что это именно лань. Как она догадывается?! Но вслух я говорю:       — У меня есть основания, Дамблдор. Этого достаточно.       — Не вижу причин, почему «нет», — в тон мне отвечает бывший директор.       Где же была эта связь, когда Лили отвернулась от меня на пятом курсе? Когда стала гулять с Поттером? Вышла за него замуж? Альбус пилит меня слишком уж проницательным взглядом, но я прекрасно знаю, что портрет не может проникать в сознание. Даже если это портрет самого Дамблдора.       — Я знаю, о чем вы думаете, Северус, — сообщает мне портрет.       — Да ну?       — Видите ли, это очень тонкая магия. Для юной девочки, которая окружена друзьями, для которой жизнь бьет ключом, она может остаться совершенно незаметной. Не подумайте, Северус, я говорю это не в укор Лили, — быстро поясняет бывший директор, перехватив мой выразительный взгляд. — К тому же вы сами, Северус… некоторым образом могли ее оттолкнуть.       — Спелся с Пожирателями. Не продолжайте, директор, ваша мысль мне ясна, — сквозь зубы прошипел я, не глядя на портрет. Меня неудержимо тянет хотя бы стол пнуть. Но я ограничиваюсь тем, что в красках представляю, как пинаю его. Только легче от этого не становится. Если бы не вы, господин директор, может, и не стал бы я Пожирателем. Если бы Дамблдор не закрыл глаза на попытку Блэка убить меня, если бы показал мне, что пресловутому «свету» на меня не плевать. Высказать бы все это ему в лицо, но пошел Дамблдор к чертям собачьим. Он мертв. Какой смысл сейчас орать и кидаться заклинаниями в двухмерное изображение, хранящее отпечаток его души?       Дамблдор выдает максимально сострадательный взгляд и завершает мысль:       — В своем теперешнем положении, однако же, Лили вполне могла почувствовать, как вы ее любите.       В теперешнем положении? Окруженная темнотой, которой ни конца, ни края? Едва оправившаяся после темного проклятья? Оказавшаяся со мной наедине? Со мной? Если какие-то высшие силы и существуют, они мне свидетели. Я не хотел. Не так. Я не этого желал, Лили!       — Вы знали об этом с самого начала? — Я говорю очень спокойно, по привычке выстраивая легкий щит в сознании.       — У меня были предположения, — уклончиво отвечает портрет.       Я молчу, и Дамблдор, не дождавшись ответа, продолжает:       — Северус, магия любви — это очень редкая вещь. И очень светлая. Я даже осмелюсь предположить, самая светлая. Люди влюбляются каждый день, но мало какая любовь обладает настоящей магической силой. Силой, которая для некоторых так и остается непостижимой. И мы оба с вами знаем такого человека. Том прибег к самой темной магии, чтобы разбить свою душу, ища бессмертия. Любовь же, в противоположность крестражам, делает душу сильнее. Настолько сильнее, что даже метка на вашей руке не помешала вам великолепно владеть заклинанием Патронуса. Бедняга Том…. Он достиг невероятных высот в познании магии, но так ничего и не понял.       От упоминания Реддла меня передергивает, а Дамблдор, выдержав короткую паузу, торжественно завершает:       — Ее душа может почувствовать, как вы любите ее, Северус. А, значит, и откликнуться на эту любовь.       Я нащупываю рукой кресло, и тяжело опускаюсь в него, прикрывая глаза. Лили ищет меня в темноте. Я наклоняю голову, упираюсь локтями в колени и зарываюсь пальцами в волосы. Может, повыдергивать их к чертовой матери? Это хоть как-то отрезвило бы меня. Но вдруг лысым я ей не понравлюсь? Неуместность глупой шутки вызывает у меня нервный смешок.       — Северус, вы в порядке? — словно издалека доносится до меня голос Дамблдора. Обеспокоенный, чтоб его.       Я? Сейчас я вот тут еще немножко посижу, возьму лимонную дольку и буду в порядке. Или у Минервы нет лимонных долек? Я вот всю эту дрянь повыбрасывал, став директором. Мне нужно укрепить щит.       — Северус!       — Да пошли вы, Дамблдор…, — говорю я чуть слышно. Моя голова все еще опущена, и я не думаю, что портрет разобрал хоть слово. А в прочем, мне плевать, хоть и бы разобрал. — Я выброшу ваш портрет в Паучьем Тупике. — А вот это я произношу уже достаточно громко.       Дамблдор молчит. И пусть молчит. Я с ним тоже больше не заговорю. О чем, собственно? Мы не друзья, и в Кабаньей Голове огневиски на брудершафт не пили. И для себя я все прояснил. Я устал чувствовать его незримую тень над собой, куда бы я ни пошел, что бы я ни делал. Он уже больше года отдыхает в гробу от великих свершений, а для меня все одно.       Ешьте свои лимонные дольки сами, Альбус.

***

      Лили начинает дышать глубоко и размеренно, и я понимаю, что она заснула. Реддл входил в голову Поттера во сне, когда сознание наиболее расслабленно. Идея кажется мне неплохой. Чем я хуже Слизнорта, в конце концов? Он может сколько угодно радовать Лили рассказами о ее отпрыске. А я могу сделать еще лучше. И одновременно защитить Лили от кошмаров. Я же просто ходячая кладезь воспоминаний о Поттере. Знал бы мальчишка, как пристально я наблюдал за ним. Только какое воспоминание выбрать? Не могу я показать ей, как Поттер отправил в нокаут тролля на первом курсе. И как шипел на змею на втором. И как вырубил меня на третьем…. Да много чего не могу показать, иначе Лили поседеет от выходок сыночка.       Я останавливаюсь на первом матче по квиддичу. Первом настоящем триумфе Поттера в Хогвартсе. Придется спрятать момент, когда торчащий из затылка Квирелла Темный Лорд чуть не размазал мальчишку по полю, но в остальном воспоминание кажется мне подходящим. Матери понравится. Сладких снов тебе, Лили. А я их обеспечу.