Азула: кислотой и щелочью

Спрятанный мною в матрассе ключ не нашли. Со дня моей диверсии прошло… я не знаю сколько. Граница между серым «сегодня» и черным «завтра» растворилась, как металл в кислоте. Мне поменяли «лечение». Теперь каждый день перед сном меня заставляют пить едкую субстанцию, похожую на чистый лимонный сок. Но это что-то гораздо более страшное. Из-за этой отравы я провожу большую часть суток во тьме, разбавляемой купоросным пламенем. Мою психику режет девичий смех, звонкий, но с нотками горечи. Я не вижу ту, кому он принадлежит, но догадываюсь, чей он. И мне это не нравится. Я честно сопротивлялась первые три или четыре дня. Просто не могла иначе. Не могла позволить без боя медленно убивать себя. Но если я отказывалась пить, мне блокировали дыхание. Одевали в смирительную рубашку. Зажимали нос, сдавливая горло, до тех пор, пока я не открывала рот. Или не начинала задыхаться. В глазах танцевали сине-зеленые пятна. Сознание на прощанье махало рукой, облаченной в траурный тюль. Я никогда не испытывала столько боли. Но все, что не убивает, делает нас сильнее. Я хочу убить. Все, что делает меня слабой и ничтожной. Собственное подсознание, поместившее меня в эту полную боли реальность. Сомнения в том, что все, что со мной происходит, – мираж, транслируемый моим воображением, пока я лежу в коме в правильной реальности. Реальности Алисы Лисицыной. Одна из самых мерзких вещей – то, что процедуры проводятся под проникновенные речи безликих о том, что это все ради моего же блага. Я ненавижу лицемерие. Еще ненавижу просто ждать, бездействуя, но готова терпеть, когда это нужно. Ровно как сейчас. Я ждала. И дождалась. Очередной поздний вечер. Небо – бордовый металл, загрязненный уродливой ржавчиной облаков. Ужин окончен. Нектар дьявола снова разъедает мою слизистую, я привычно захожусь в кашле, готовая встретиться с темным безвременьем… И понимаю, что на этот раз могу одолеть бессилие и остаться в настоящем. – Доброй ночи, госпожа, – слышу сквозь пепельный туман немощи. Жду, пока все стихнет, считая миллисекунды перед тем, как, наконец, остаться одной. Привстаю. Я в болоте, что безжалостно затягивает меня. Но слабость – непозволительная роскошь. Я нагибаюсь над пустым ночным горшком, засовываю пальцы глубоко в глотку, желая дотянуться до самого желудка, сдавить его, чтобы он вывернулся наизнанку и очистился от остатков наркотической дряни. Расстаюсь со скудным ужином. Неповторимое зловоние органики бьет в нос. И я будто трезвею. Туман развеивается. Нужно дождаться момента, когда все абсолютно расслабятся и уснут. Ложусь на кровать, поберечь силы. Знаю наверняка: больше не усну.

***

Щелк-щелк. Я поворачиваю ключ на девяносто градусов. Замираю, обращаясь в слух. Ничего. Только чей-то тихий плач в отдалении. Щелк-щелк. Еще девяносто. Я слышу, как горят звезды на далеких небесах. Ничего, скоро я стану ближе к ним. Щелк-щелк. Остался последний раз. Азраэль, Моргана, бог, дьявол, пожалуйста! Не выдавайте меня! Щелк-щелк. Скрип двери рубит мои нервные узлы. Приоткрываю на минимум так, чтобы можно было выйти. Слышу чье-то сопение. Мое сердце бьется в горле. Выхожу из «камеры». Справа от двери, развалившись на стуле, спит стражник. В приглушенном рыжеватом свете керосиновых ламп его лицо кажется будто вытесанным из камня. Ножны! Рядом с ним на полу лежат ножны! Нагибаюсь. Позвоночник жалобно хрустит, даря мне микроинфаркт. Но все по-прежнему тихо. Я вынимаю туго сидящий кинжал. Блеск стали кажется мне таким же прекрасным, как звездное сияние. Шаг. Еще один. И еще. Беспрепятственно добираюсь до конца коридора. В палатах – мирный шелест дыхания спящих. Сдерживаю судорожный вздох. Открываю металлическую дверь, опять считая щелчки и градусы… И застываю. Прямо за дверью – старик. Меня парализует немой холодный ужас… Который разбавляется недоумением. Мужчина в больничной красно-бежевой робе. Глаза светлые-светлые, болезненно блестят, точно лунный камень на солнце. Он широко улыбается, словно встретил старого друга, резко подается вперед – я не успеваю ничего сделать – и хватает меня за плечи. Встряхивает, начиная нести какую-то чушь. – Элис, неперо уже близко! Ты же спасешь нас? – я в ауте. – Элис? – Он снова меня трясет. И тут страх перед безумцем прогоняет идея подыграть ему. – Э… Да? А теперь, чтобы я могла нас спасти, вы должны пропустить меня, сэр, – я стараюсь говорить спокойно и решительно. Он, довольный моим ответом, ослабляет хватку и улыбается еще шире. – Конечно, Элис… – отпускает меня. И добавляет, будто опомнившись. – Аватар! Найди Аватара! Без него не остановить, без него не разверзнутся Север и Юг! – Конечно, сэр, – срываюсь на бег, как только он замолкает. Ступени летят под ногами. Мои руки, держащие ключ и кинжал, дрожат, как если бы через меня пропускали ток в двести вольт, меня всю колотит, когда я открываю предпоследнюю на моем пути дверь – на улицу. Я выбрасываю свое тело в проем, уже ни о чем не заботясь. Ночное небо – рассыпанный хлористый натрий на изумительном черном бархате – обрушивается на меня своим великолепием, луна, ослепляющая белизной, безмерно счастлива видеть меня, а я – ее. Хочется смеяться, мне не хватает воздуха… И тут из-за угла появляется девушка. В опостылевшей серой форме. Я в ужасе. Впрочем, и она тоже. Шиплю не своим голосом: – Издашь хоть звук, перережу горло! – агрессивно, озлобленно. Демонстрирую кинжал, угрожающе делая шаг навстречу. Бойтесь гнева отчаявшихся. Ведь им нечего терять. Бойтесь гнева сумасшедших. Ведь для них не имеет никакого значения то, что они могут потерять. Она бледна как смерть. Совсем молодая. Старше меня где-то на год-два. Неудивительно, что она растерялась. Убиваю расстояние между нами с нечеловеческой скоростью… Чтобы не передумать. Чтобы рука не дрогнула. Со всей силой, что осталась в моем хилом тельце, обрушиваю ей на макушку рукоять ножа – не лезвия. Рука болезненно вибрирует. Точно в замедленной съемке, умирая внутри, вижу, как закатываются ее глаза, открывая вид на жемчуга глазных яблок, как у нее подгибаются ноги, как она плавно скользит вниз по воздуху и с глухим чавканьем встречается с землей. Я вырубила ее. Не убила. Заставляю свой разум подчиниться принципу трех обезьян. Чтобы не сойти с ума и не запороть все то, чего я уже достигла. «Если я не вижу зла, не слышу о зле и ничего не говорю о нем, то я защищен от него» – несмотря на то что я уже сама это зло сотворила. Бездумно кидаюсь прочь – к кирпичной стене и служебному входу. Руки почти не слушаются, когда я разбираюсь с замком. В конце концов, дверь поддается. И я вырываюсь из плена металла, камня и дурмана. Бегу. Свобода.