3.
18 февраля 2020 г., 13:05
— Душа моя, передай, пожалуйста, джем.
Как бы ни были утомительны первые недели после свадьбы, посвященные официальному представлению новоиспеченного маркиза Зигфрида Шомберга высшему свету, как бы ни был назойлив папа Вилли со своим стремлением похвастаться новым титулом сына и его благородным супругом перед всеми знатными семействами Нью-Орлеана, но ровно в четыре часа Его Сиятельство Ричард Шомберг предлагал мужу изящно согнутую в локте руку и молодожены покидали светское общество, чтобы выпить пятичасовой чай в саду своего особняка.
Новомодный, весь из стекла и белых прямых линий, павильон на фоне старого особняка смотрелся бы инородным телом, если бы не смягчающая углы зелень и воздушная садовая мебель. Зигги поднялся с нежно-зеленого диванчика, обошел стол и подал мужу одну из розеток, стоявшую на расстоянии вытянутой руки. Конечно же, маркиз без труда мог дотянуться и сам, но долг воспитанного омеги — угождать мужу.
— Иди сюда, — Ричард потянул его за рукав, вынуждая подойти ближе. Он смотрел на Зигги своими черными дьявольскими глазами, снизу вверх, обнимая за талию, и Зигги обожгло стыдом и желанием:
— Но… милорд…
— Сядь ко мне на колени, мальчик. Нет, не так, лицом ко мне, — усадив Зигги, маркиз принялся расстегивать пуговицы белой шелковой рубашки мужа, целуя нежную шею и ключицы.
— Милорд, но слуги! Они могут увидеть!
Маркиз нехотя оторвался от сливочной кожи и серьезно посмотрел в глаза мужа:
— Зигги, душа моя, это наш дом. Твой и мой. И несовершеннолетних слуг у нас нет. Они знают, что происходит между супругами не только в спальне, но и в других местах дома. Не волнуйся об этом. И они одобрили бы то, что я собираюсь сейчас сделать, — полурасстегнутой рубашкой он стянул Зигги руки, для верности сжав запястья мальчика у него за спиной.
Сердце мальчика пропустило удар, потом забилось в страхе. Зачем Ричард обездвижил его? Что он собрался с ним делать? Это и есть извращение? Он сделает с ним это прямо тут, посреди сада, у всех на виду, солнечным днем?
Между тем, ничего извращенного муж с ним не делал. Жарко дышал в шею и дразняще вылизывал языком от уха до подключичной ямки. Немного успокоившись, Зигги смог расслышать шепот — «Мой, мой, мой!». Или показалось?
Оторвавшись наконец от шеи юного мужа, маркиз сказал совершенно деловым тоном:
— Зигфрид, душа моя, я не хотел этого делать так поспешно, но у вас тут какой-то заповедник замшелых обычаев. И ваша знать гордится тем, что соблюдает альт-британские традиции, про которые в самой Альт-Британии забыли уже полвека назад. Скажи, тебя тоже достали эти скабрезные намеки на метку?
Зигги поежился и кивнул головой, вспоминая вчерашний разговор с папой. Крошка Вилли без стеснения выпытывал подробности интимной жизни сына, назойливо интересуясь, почему муж еще не пометил того. «Ты уже второй месяц в браке, а пахнешь, словно развратный незамужний омега» — возмущался он.
— Я хотел дать тебе больше времени, чтобы привыкнуть ко мне, — продолжил Ричард, — дать шанс на успешный второй брак, если я вдруг тебе не нравлюсь и ты решишь, что не хочешь провести со мной всю жизнь. Но, по-видимому, я делаю только хуже, эти светские шакалы уже начали интересоваться, нет ли у тебя какого-либо дефекта.
Зигги непонимающе уставился на мужа: он не хочет ставить ему метку? Но почему? В знатных семьях Альт-Америки метку омегам ставили в первую брачную ночь, никому и в голову не приходило спрашивать их мнение на этот счет, и Зигги сам был немало удивлен, когда Ричард в первую, да и в последующие ночи не вонзил в него зубы.
— Зигги, — Ричард взял его за подбородок, так он обычно поступал, чтобы акцентировать внимание мужа на чем-то важном, — ты согласен на метку? Ты согласен прожить со мной все отпущенное нам двоим время?
Извращенец-муж был с Зигги добр и уважителен днем, нежен и страстен ночью. Он учил его изящно парировать светские шпильки, находить удовольствие в изысканных винах и пряных блюдах, ездить верхом не только грациозно, в седле для омег, но и по-ковбойски — вообще без седла, как не подобало аристократам (папу-Вилли хватил бы удар, знай он об этом). Он рассказывал Зигфриду о своих альт-британских друзьях, о дальних странах и новых книгах, которые папа считал неподходящими для юного омеги. И Зигги был совсем не против провести с Ричардом жизнь, если бы… может, это извращенство вовсе не такое и страшное! Лучше вытерпеть, стиснув зубы, что бы это ни было, чем возвращаться обратно к папе и умереть там от стыда и скуки!
Зигги сглотнул, закрыл глаза и кивнул.
— Но ты понимаешь, что после этого верность становится непременным и обязательным условием нашего союза? И это, — маркиз мизинцем поддел шнурок с кольцом Арнольда, которое Зигги совершенно по привычке надел с утра, — это должно исчезнуть с твоей прелестной шейки и из твоей жизни.
Омега вспыхнул краской стыда. Честно говоря, он и думать забыл об Арнольде, и кольцо воспринимал уже просто как привычное украшение, а не как символ. О, Двуединый, как он мог так опозориться перед мужем! Потупив глаза, Зигги снял шнурок и, сжав кольцо в кулаке, отдал маркизу.
Альфа забрал кольцо, подставив ладонь, и не глядя положил его куда-то на диванчик. Рука супруга интересовала его куда больше сувенира из прошлой жизни. Перецеловав каждый сустав изящных пальцев, маркиз вернулся к важному:
— Где бы ты хотел иметь метку, душа моя?
Зигги непонимающе уставился на него. Все омеги всегда носили метку на шее, с левой стороны, ближе к позвоночнику. Иногда это было красиво, иногда метка приживалась безобразным шрамом — все зависело от желания омеги принять этот символ супружества.
— Почему ты молчишь? Не знаешь? Ты еще не думал об этом? Может, тебе все-таки нужно время?
Зигги замотал головой, и вправду не зная, что ответить, но нашел элегантный выход из положения:
— Я хочу там, где нравится тебе!
Ричард задумчиво оглядел шею мужа.
— Знаешь, я не могу себе позволить портить твою совершенную шею. Давай оставим метку там, где я буду ее видеть очень часто, но никто другой не увидит. Великосветским сплетникам будет достаточно и твоего измененного запаха, а если кто задаст тебе вопрос — посылай ко мне.
С этими словами маркиз расстегнул пуговицы на брюках супруга и одним рывком стянул их вниз:
— На кресло! — рыкнул он изменившимся от желания голосом.
Зигги, не понимая, чего хочет муж, сел в кресло.
— На колени, на сиденье! — страстью в голосе Ричарда уже можно было плавить сталь.
Зигги встал коленками на мягкое сиденье, руками держась за спинку. Это было совершенно неприлично и ужасно возбуждающе — стоять вот так, голым задом прямо в сад, залитый солнцем и открытый взглядам всех желающих. Омега чувствовал, как между ног становится мокро.
Альфа, рыча, обхватил его за талию и одним рывком насадил на себя до упора.
— Как ты… пахнешь…фиалками… твой запах с ума меня сводит, — бормотал Ричард, вбиваясь во влажный анус мужа резкими, до шлепка лобком о ягодицы движениями.
Зигги тихонечко скулил — от стыдных желаний и совсем немножко — от боли, смешанной с удовольствием и придающей наслаждению терпкий оттенок. Он тоже с ума сходил от запаха мужа — полынь и теплое, нагретое солнцем дерево.
Лакей, что нес в беседку новый горячий чайник, на полпути резко развернулся и, не утратив величественной осанки, направился обратно в сторону особняка.
Зигги от стыда весь сжался — он все еще не привык к тому, что Ричард совершенно не стеснялся прислуги — и тут же кончил прямо на бледно-зеленую обивку кресла. Альфа догнал его почти тут же, выплеснувшись горячей волной прямо на сердце — ну, не совсем на сердце — омеги.
А затем пришла неожиданная боль. Зигги вскрикнул и выгнулся, но альфа крепко держал его обеими руками за ягодицы. Омега зашипел и сморщил нос от боли, но понял — надо потерпеть, недолго, минуту, не больше.
Свеженькая, пока еще ярко-алая метка красовалась у него на самом верху левой половинки теперь уже совершенно совершенного зада.
— Мой, — сыто мурлыкнул Ричард, погладив правую половинку, которой такого украшения не досталось. Поднял с пола белую шифоновую рубашку и продел руки мужа в пышные рукава.
Зигги слез с кресла. Метка немного побаливала и начинала зудеть, но было вполне терпимо. Интересно, какой она будет, когда заживет? Омега и хотел увидеть, и боялся — ведь если он ошибся, приняв за любовь дружбу или симпатию, по метке это сразу будет видно, и Ричард огорчится. «Ну, что будет, то будет» — философски подумал Зигги, застегивая длинные манжеты на четырех пуговицах.
— Стой. Не застегивайся, — приказал альфа. Жадным взглядом он прямо-таки поедал омегу. Если бы пять минут назад Зигги не чувствовал, как муж кончает прямо в него, он бы мог подумать, что Ричард как минимум две недели воздерживался от плотских утех.
Альфа подхватил немаленького и довольно тяжелого мужа на руки и без особого напряжения понес его в сад.
— Здесь. Ложись на траву, — опустил он его на поросшую изумрудной травой крошечную полянку за шпалерами палево-персиковых роз.
Зигги с недоумением взглянул на мужа, натянул пониже, почти до середины бедер рубашку и лег, прикрыв глаза. Здесь никто не мог их увидеть, поэтому Зигги чувствовал себя расслабленно. Солнце по летнему грело, пробиваясь красноватым светом сквозь сомкнутые веки, над цветами жужжали тяжелые шмели и юркие пчелы, нежный розовый аромат ласкал обоняние. Мальчик раскинул руки в стороны и почти уснул.
Легкие прикосновения к телу заставили его приоткрыть глаза. Муж, склонившись над ним, лепестками роз выкладывал на теле Зигги линии и спирали, на сосках и в паху уже лежали целые цветы. Ноздри Ричарда трепетали, в глазах было непонятное Зигфриду выражение то ли крайнего счастья, то ли муки.
Увидев, что Зигги открыл глаза, маркиз моментально надел на лицо маску светской учтивости, а во взгляде его, как и обычно, зарезвились солнечной пылью бесовские смешинки. Он взял пальцы Зигги в свои, вложил между средним и безымянным пышный цветок и поцеловал розу в самую серединку:
— Ты очень красив, душа моя, я уже говорил тебе это?
Зигги улыбнулся, щурясь:
— Да, и не один раз. Но мне всегда приятно это слышать от тебя.
