Даллахан

***

«Я никому не стану давать отчет в своих мыслях, так же как и в поступках, до тех пор, пока не встречу человека достойного.» Всадник без головы Майн Рид

***

      Это было очень загадочное место. Таинственное. Не странное, а именно непонятное. В бесконечном чёрном нигде висел не то остров, не то очень крупная беседка…       Серебристо-белые колонны тянулись ввысь, превращаясь в переплетающиеся ветви, формируя бесполезный, но очень красивый купол.       Здесь не было солнца. Круглую площадку с полом из белой гладкой плитки окружала совершенная чернота, и всё же, света хватало. Его источали колонны и… бесконечное множество висящих повсюду в воздухе серебристо-белых кристаллов.       Даллахан коснулась ближайшего указательным пальцем, оставляя в воздухе замирающие дымные разводы, и кристалл с тихим нежным перезвоном вильнул в сторону, уступая дорогу призрачной сумрачной тени.       Девушка в удивлении подняла руку на уровень лица, разглядывая полупрозрачные пальцы, и что-то с силой потянуло её назад… мимо колонн, прочь от светящихся, переливающихся тёплым ласковым сиянием кристаллов…

***

      Пахло выгорающим на сковороде маслом и мясом.       Слышались приглушённые голоса, тихий смех и музыка, искажённая не очень хорошими динамиками.        Резко распахнув глаза, я рывком села и сразу же пожалела об этом. В глазах потемнело. Меня повело в сторону, боль стрельнула в лодыжках, пробежалась до колена, юркнула в живот, оттуда под грудь и остановилась под левой лопаткой, тягуче, но терпимо, растекаясь вдоль позвоночника.       Я упала обратно на подушку, на секунду успев различить тёмный потолок, и в изнеможении подняла согнутые в локтях руки, прикрывая ими лицо.       Охерительно. Просто охерительная ночь.       В голове сами собой бессистемно всплывали сцены погони, лицо мёртвого юноши, лежавшего в пентаграмме, противная рожа лысого типа, который с таким усердием меня ловил, удивленные призраки, восставшие из своих могил, руки в крови, безголовый конь, пойманный в ловушку, шершавая земля под ладонями…       И при всём при этом, вот она я. И эта мысль невероятно раздражала. Вот она я.       Зажмурившись, я сильнее прижала руки к лицу.       Вот она я.       Живая.       Сколько там было выстрелов? Сколько лишних дырок во мне сейчас должно быть?       Я бы проверила, да только даже сквозь плотно сжатые веки глаза обожгло слезами. Ну, в принципе, я продержалась почти двое суток. Пора бы.       Убрав руки от лица, я повторно перевела себя в сидячее положение, ладонями оттирая безостановочно катящиеся слёзы и хлюпая носом. В голове было пусто, а в груди, переполненной эмоциями, болело и давило. Так сильно, что подтянув колени, я уткнулась в них лбом, прижимая руки к себе и с трудом вдыхая. Получалось паршиво, воздух застревал на вдохе и на выдохе, и каждый последующий вдох вставал комом в горле, проходя дальше только, когда его выталкивала новая порция воздуха. Вдоль позвоночника словно медленно вели ножом. Единственный всхлип, прорвавшийся через тяжёлое дыхание, обернулся хрипом.       А забавно будет, если я, бессмертное существо, сейчас помру из-за истерики. Финал, достойный своего героя.       Ещё никогда в жизни я не чувствовала себя такой растерянной и одинокой. Такой… несчастной. В моей жизни было много всякого разного и далеко не всегда приятного, но таких эмоций я, кажется, не испытывала даже в самом страшном сне. А снилось мне тоже много всякого. Богатый опыт как обычно спасовал перед реалиями жизни, которой всегда есть, чем удивить.       Разжав кулаки, я провела ладонями по груди, ощупывая шероховатые бинты, бугорки тампонов под ними и ниже, на животе… разве я не должна исцеляться? Прохладный ветерок всколыхнул занавеску, заглядывая в комнату и огладил меня по спине, холодя кожу, которая тут же покрылась мурашками.       Где-то сбоку раздался шорох и тихий хлопок, но у меня не нашлось сил поднять голову и проверить, что происходит. Я только плотнее обхватила себя, утыкаясь лицом в колени и стирая об них бесполезные слёзы.       Плеча коснулся кто-то более осязаемый, чем ветер, и опустился рядом, из-за чего то, на чём я сидела, ощутимо прогнулось, а я слегка съехала.       Резко пахнуло алкоголем, табаком и… костром.       — Эй…       Некто окликнул меня тихим шёпотом, но я только сильнее стиснула зубы, жмурясь и мотая головой, с трудом сдерживая безумное желание завыть в голос от ужаса и запоздалого осознания всего того дерьма, в которое с разгону влетела и в котором с таким энтузиазмом побарахталась.       Послышался стук, какой бывает, когда на лакированный стол что-то ставят, а затем кто-то бесцеремонно взял меня за плечи и как следует встряхнул. Я раскрыла глаза, ощущая, как в каждой полученной сегодня ране пульсирует клубком свернувшаяся и затаившаяся боль, и посмотрела на того, кто решил, что я недостаточно страдала.       Взгляд у сидящего рядом мужчины был невероятно серьёзный и… до боли сочувствующий. Понимающий. И от этого мне, почему то стало хуже. Я несколько мгновений разглядывала в темноте комнаты Сакуноске Оду, который был то ли последствием моих охирительных решений, то ли закономерным итогом становления даллаханом, упрямо поджимая губы и стараясь не дышать, а затем всё-таки сдалась и попыталась выдохнуть.       Всхлип на выдохе вышел очень короткий и жалобный и больше смахивал на очередной предсмертный хрип. Последующий шмыг носом был необходимостью, но, кажется, оказался спусковым механизмом замершего ненадолго процесса рыданий, которые после сего действия возобновились без моего на то согласия.       Силуэт Сакуноске смазался и поплыл.       «Ну, вот, теперь меня ещё и мертвецы из аниме сидят и жалеют», — настойчиво крутилось в голове, и из-за этой вроде безобидной мысли слёз стало вдвое больше.       Меня бесцеремонно, как куклу, пересадили, пользуясь тем, что клиенту всё равно. Щека и лоб коснулись чего-то упругого и слегка шершавого. Под задницей вместо мягкого дивана оказались чьи-то колени, но… сразу стало как-то тепло и… уютно. Несколько смущало отсутствие биения чужого сердца, но размеренное дыхание успокаивало. Немного легче стало дышать. По крайней мере, каждый вздох больше не ощущался как попытка проглотить лезвие, но рыдать не расхотелось. Напротив.       Это было очень… отчаянно. Где-то даже смешно. Цепляться за незнакомого человека, ощущая одновременно утешение и страдание. Мне всегда казалось, что когда утешают, должно становиться легче.       Руки скользнули по рубашке вверх и я уткнулась носом в чужое плечо, в не такой уж и удобной позе обнимая его за шею и думая о том, что если бы он знал, с какой безнадёжной дурой связался, то, наверно, по собственному почину отбыл бы на кладбище, раскопал свою могилу, лёг обратно в гроб и накрылся крышкой.       — Я такая т-т-тупая, ты бы знал, — слегка заикаясь, хриплым голосом пробормотала я, когда слёзы вроде как закончились, а желание заниматься самобичеванием, увы, так никуда и не делось.       Выпустив его, я отстранилась и с тяжёлым вздохом ещё раз в полумраке комнаты изучила внешность ожившего мертвеца. Без пиджака, рубашка на выпуск, рукава небрежно закатаны по локоть, ворот распущен, сидит на диване и… выглядит неуместно домашним и… живым. Стоило признать, что Ода оказался приятным мужчиной. Слегка усталым, очень серьёзным, с лёгкой небритостью и очень спокойным, уверенным взглядом. Складывалось впечатление, что данному человеку в этом мире всё одинаково по плечу и до лампочки.       — Ну, — Ода ребром ладони оттёр влагу с моей щеки и пожал плечами, — осознание проблемы — первый шаг к её решению.       — Ты фигово утешаешь, — едва обозначив вялую усмешку уголками губ, озвучила я ему своё мнение, оттирая вторую щёку и сползая с насиженных, но чужих колен. Хотя, стоило признать, что его слова сейчас всё равно прозвучали лучше, чем стандартное «не наговаривай на себя».       — Если это будет входить в мои обязанности, то я обязательно потренируюсь, — серьёзно кивнул он, беря со столика чашку.       — Обязанности? — я навалилась плечом на спинку дивана, продолжая разглядывать его и ощущая, как на самом деле, пересохло у меня во рту, и как сильно хочется пить, — ах… обязанности.       Внезапное прозрение тугим жгутом неприятного откровения сдавило грудь. Обязанности. Я ведь… воскресила его, выходит. Он мне обязан. Действительно… ну зачем бы ещё ему…       — Странное это ощущение, — со вздохом произнёс Ода, прерывая фразу, чтобы пригубить что-то из чашки и переводя взгляд на меня, — знать, что ты умер и… сидеть на диване, потягивая вино, и ощущать как оно горчит на языке. — Он поднял руку и легонько постучал себя двумя пальцами по груди, — не чувствовать биения сердца, но испытывать удивление, радость, жалость… знать, что это не твоё тело, но, не чувствовать этого.       — Мне это знакомо, — призналась я, ещё раз ощупывая бинты, сквозь которые местами просачивался чёрный дым, почти сразу же развеивающийся на сквозняке в комнате из-за открытого балкона. Мышцы и раны монотонно поднывали, но я осознавала, что всё это вполне терпимо. Что это не смертельно. Неприятно, но не более того. Особенно на фоне всего того, что было до этого.       — Я понимаю, что я больше не человек, но что я тогда такое?       — Ну-у-у, — замялась я, проводя рукой по шее и не зная, что ответить, а потому на свой страх и риск предположила, — призрак с физической оболочкой?       — Ты сама не знаешь? — казалось, его не сильно удивил ответ, хотя по его лицу вообще сложно было что-то уловить.       — Ну, вроде того, — неуверенно кивнула я, — я ведь уже сказала, я не самый умный человек в мире… а если судить по моим поступкам за прошедшие пару суток, то… наверно, могу претендовать на премию Дарвина, ничего полезного и хорошего я точно не сделала…       — Разве? — он вопросительно вздёрнул брови.       — Ты просто не знаешь о чём речь ид…       — Кое-что, я знаю, — не согласился Ода, — ты вернула меня. И я, как и обещал, стану защитой и опорой, раз ты в этом нуждаешься. Взамен попрошу лишь время, чтобы начать и закончить книгу. Историю о людях. Ты ведь не откажешь?       Я молча помотала головой, не находя слов для ответа. Слишком славный. Он слишком славный.       — Вот видишь, — ободряюще усмехнулся Сакуноске, — а говоришь, ничего хорошего не сделала.       — Совсем паршиво утешаешь, — недовольно хлюпнула я носом, утирая вновь навернувшиеся на глаза слёзы.       — Может, просто ты не умеешь утешаться? — хмыкнул он, поднимаясь и протягивая мне руку, — Никогда бы не подумал, что смерть настолько нервное и сентиментальное существо.       — Ну прости, что не оправдываю ожиданий, — повинилась я, цепляясь за предложенную руку и тоже вставая. Под упавшим покрывалом обнаружилось тело достойное Дазая. В том смысле, что всё в бинтах. Из одежды на мне были только разрезанные по шву аж до колена штаны, которые, похоже, придётся выкинуть. Я ещё раз ощупала забинтованную грудь, живот и вопросительно уставилась на Сакуноске. — А это…       — Я извлёк пули, протёр кровь и перебинтовал раны, — правильно истолковал мой вопросительный взгляд мужчина и всё остальное додумал тоже правильно, — прости, конечно, но ничего решительно нового, кроме чёрной крови и создания, не умирающего от шестнадцати пулевых ранений, три из которых были летальными, я не увидел.       — Потрясающе, — пробормотала я, за неимением лучшего оглядываясь и каким-то чудом выколдовывая себе из теней банный халат. Вернее, я о нём только подумала, а оно уже само появилось, обвив тело тенями. И ещё в голове наконец запустилось некое подобие мыслительного процесса, от чего вопросы из меня посыпались как сушённый горох из дырявого пакета. — А чего мы собственно встали? Сколько меня не было в этом мире и откуда в моей квартире диван? И где ребёнок? И мафиози?       — Про диван ответить не могу, а вот с остальным помогу, — и, развернув за плечи, он подтолкнул меня в сторону кухни…

***

      … Хаку сидел за столом и, высунув от усердия язык, играл во что-то на телефоне. Перед ребёнком стояло глубокое блюдо с чипсами и стакан с молоком, и это я определила лишь потому, что рядом со стаканом находился початый пакет молока. У плиты, спиной к входу, что-то колдовал Накахара, время от времени сбивающий пепел сигареты в раковину. По левую руку от него на кухонной тумбочке находилась разделочная доска с мелко нарезанным мясом, рядом с которой стояли кружка и бутылка с вином. Глупых вопросов о содержимом кружки у меня не возникло. Неизменная шляпа лежала на холодильнике.       Шумно втянув носом воздух, наполненный табаком и запахом жаренного мяса, я ещё раз оценила тёплую идиллию почти семейного вечера и, оглянувшись, смерила взглядом остановившегося в дверях и облокачивающегося на дверной косяк Сакуноске.       — Выглядит неплохо, да? — тихонько спросил он, впихивая меня в кухню лёгким пинком колена под зад.       — О! Йору-сан! — в первый момент удивлённо вскинул голову мальчик, а затем, отложив телефон, вылез из-за стола, чтобы совершить круг почёта вокруг меня. — А мы волновались, но… не волновались! Чуя-кун сказал, что настоящий мужчина всегда держит свои эмоции при себе, но я так подумал и решил, что если настоящий мужчина должен держать всё при себе, то я, пожалуй, лучше не буду настоящим мужчиной… — ребёнок к концу тирады подрастерял запал и общую направленность мысли, растерянно взъерошил волосы на затылке и, оценив мой недоумённый взгляд, пояснил, — я просто очень рад, что всё обошлось. Я испугался, что вы… ты… ну… не оправитесь. Мама говорила, что даллаханы бессмертны, но… мне всё равно было страшно. Я испугался, что меня отдадут кому-то ещё, если с тобой что-то случится. Это плохо, да? Что я испугался только из-за себя?       — Нет, — покачала я головой и, поддавшись внезапному порыву нежности при виде действительно встревоженной, но радостной моськи милого дитёнка, потрепала его по голове, — это нормально. Мы друг другу никто, малыш, — и чтобы как-то смягчить «правду» добавила, — пока ещё. У тебя не было причин беспокоиться.       — У меня вот тоже причин не было, зато претензий целый вагон! — развернулся к нам Накахара, отсвечивая трогательно розовыми щеками, красноватым кончиком носа, и почти грозно тыкая в мою сторону лопаткой. — Ты бросила меня с ребёнком без предупреждений и пояснений, в микроволновке я нашёл твою голову, а домой заявилась почти трупом, на руках у другого трупа! Даллахан, у тебя вообще есть совесть или вестникам смерти её не выдают?       — Тоже ненастоящий мужик, — захихикал Хаку, прячась за меня от пламенно-возмущённого взгляда Чуи, которым тот наградил не в меру языкастого ребёнка.       — Накахара, мы не женаты, ты в курсе? — тоже не удержалась от шуточки-замечания я, переглядываясь с высовывающимся у меня из под руки счастливым ребёнком.       Чуя несколько секунд разглядывал меня и Хаку с очень недовольным лицом, после чего, выдав клокочущий вздох, махнул на бесстыжих нас рукой.       — В общих чертах я в курсе, что произошло, — продолжил рыжий, кивком указывая на Оду, который присаживаясь за стол, отсалютовал «коллеге» уже пустой кружкой, — но хотелось бы побольше узнать о том, что это были за хмыри. К мафии они никакого отношения не имеют, — Чуя наполнил протянутую в его сторону кружку, отставил бутылку, и постучал пальцем по своему телефону, лежащему на столе, — я уточнил, если что. И, как ты понимаешь, такие новости, как погоня с перестрелкой, распространяются со скоростью лесного пожара, а уж если там дымящий всадник на коне без головы участвует, то это не новость, это почти всенародное гулянье. Сакагучи коматозным нянькам из соседней квартиры трижды звонил. Кстати, скажи при случае Анго отдельное спасибо за то, что он такой тупой и слил тебе ребёнка, способного лгать чужими устами.       Накахара сделал непродолжительную паузу, наслаждаясь медленно проступающим у меня на лице осознанием, и продолжил:        — Мне бы, по-хорошему, промолчать, скрутить тебя и отволочь к боссу, — Чуя ненадолго отвернулся к плите, что-то помешивая и уменьшая газ, и вновь развернулся к благодарной и начинающей потихоньку паниковать аудитории в моём лице, — у нас ведь теперь тоже всем жуть как интересно, что это за догонялки с перестрелками были этим вечером в Йокогаме с участием неучтённого одарённого, на которого теперь официально дали ориентировку.       — Сакагучи меня убьёт… — схватилась я за голову, присаживаясь на предусмотрительно выдвинутый Хаку стул, — я ведь только с утра пообещала, что ничего такого не будет… и… стоп, у вас там? То есть мафии? Боже… мне дурно… — я схватилась уже за сердце, понимая, что тихая жизнь окончательно помахала мне ручкой, собрала вещи и переехала к какому-то другому, более разумному и осторожному даллахану. Хаку, недолго думая, попытался обмахивать меня салфеточкой, видимо видок у меня в этот момент был тот ещё.       — Выдохни, нечисть, — фыркнул Накахара, — если ты успела подумать о том, что я доложил о тебе, то я уже сказал, что не сделал этого и не планирую. Пока, во всяком случае.       — А почему? — бестолково хлопая глазами уточнила я, поскольку пока действия Накахары выглядели, ну… мягко говоря, странно, и при этом он не был Дазаем, у которого на каждое «а» было своё потайное «б», а потому ожидать от рыжего коварства как-то не то чтобы не приходилось, а просто не получалось. Он довольно прямолинейный парень ведь, если так подумать…       — Во-первых, ты дура, даллахан, — грубо «пояснил» Чуя, игнорируя моё последующее тихое «ну, спасибо», — складывая то, что ты несла в ночь знакомства и то, что произошло сегодня, могу сделать вывод, что ты не угроза, ты скорее «дама в беде». Во-вторых, здравый смысл мне подсказывает, что если я хотел выслужиться, то скручивать тебя надо было раньше, поскольку теперь с этим могут возникнуть ощутимые трудности ввиду новых воскресших обстоятельств, которые уже чётко обозначали, на чьей они стороне, когда возникнет конфликт, — Ода, молча слушающий разговор, но не вмешивающийся, едва заметно улыбнулся кружке в своей руке, — так что, можешь поблагодарить меня за понимание и великодушие и начинать каяться. Для начала, расскажи, во что и когда ты вляпалась, и кто те типы, что навертели в тебе лишних дырок.       — Если бы я могла, я бы рассказала, — призналась я его спине, пододвигая к себе стакан с молоком и залпом его осушая, — но кто это такие я и правда не в курсе.       Накахара обернулся, вопросительно приподнимая брови и складывая руки на груди, но выглядеть суровым в голубеньком фартучке и с лопаткой в руках не смог бы даже Чак Норрис, не то что стройный и компактный Чуя. Он как раз в таком прикиде, пусть и поверх официальных шмоток, смотрелся очень гармонично.       Подставив стакан Хаку, который с готовностью наполнил его молоком и ещё чипсики ко мне пододвинул, я красноречиво пожала плечами мол «не жди ответа, его не будет». Рыжий вздохнул в который раз, закатил глаза и потушил сигарету об край раковины, а я, наблюдая за этим, жуть как захотела курить.       Чуя вновь отвернулся к плите, отложив разговор на чуть более позднее время, а я, покосившись на Хаку, потыкала пальцем в сигареты на краю стола, до которых вряд ли бы дотянулась сама. Пачку, правда, ко мне в итоге пододвинул не ребёнок, а Сакуноске. Малой же, решив, что раз всё обошлось и свой долг по «беспокойству» он выполнил, плюхнулся обратно на своё место и вцепился в телефон.       Прикурив и выдохнув дым табачный, я поймала себя на мысли, что несмотря на всё, что сегодня произошло и на накрывшую меня ранее недо-истерику, вот сейчас, сидя на очень тесной кухне с тусклой лампочкой, где едва умещался небольшой стол, несколько тумбочек и стиральная машина, окружённая людьми (и не только людьми), которые мне никем, по сути, не являются и оказались тут вообще случайно, я чувствую себя… уютно.       Обстановка была очень домашней.       Комфортной.       Как будто так и должно быть.       Как будто так было всегда.

***

      — Ну, вот, — открыв шкаф, я обвела рукой валяющиеся там дневники и коробки с документами, обозначив поле деятельности.       Во время позднего ужина я в общих чертах, без упоминания о том, что я выходец из другого мира, где существует манга про бродячих псов, обрисовала мужчинам ситуацию, честно (нечестно) подкорректировав её. То есть, теперь они знали ровно на одну деталь больше. Теперь из вестника смерти я превратилась в вестника смерти с амнезией, который после переезда резко позабыл, что было в его жизни прежде и потому сам страдал. Накахара и Сакуноске одинаково подозрительно смотрели на меня во время этого признания, но причин не верить, как и верить мне, у них не было. К тому же, в подтверждение своих слов, я пообещала разобрать и изучить вместе с ними всю доступную мне информацию, которая со мной приехала и это вроде как, успокоило как минимум Накахару.       В принятом решении разгребать подробности своей жизни с кем-то в компании я не сомневалась. В основном потому, что прошедший вечер отлично продемонстрировал мне то, что сама я не справлюсь. И не важно, кто я и что я, и какие у меня силы. В первую очередь, я житель совсем иного мира и социального слоя. Я на все сто готова воевать с вредными бабками в очереди в ЖЭКе. Ругаться с соседом-перфоратором в восемь утра, потому что хочется спать, а это козлище опять своё стойло монтирует. Манипулировать туповатыми коллегами на работе, чтобы не приставали, и объезжать их «интриги». Выживать на пять тысяч в месяц, потому что «преподаватель» это призвание, а за призвание не платят по мнению нашего правительства. Ковыряться в электрощите, отключая присосавшегося к моему электричеству соседа. Вот к таким проблемам я была готова.       Произошедшее заставило меня резко пересмотреть своё отношение к приключениям и авантюризму. Я никогда не питала лишнего романтизма по поводу участия в перестрелках, но оказавшись в ситуации, где по мне стреляли, на личном опыте (и своей шкуре) убедилась в том, что подобное не для меня. Быть мистической сранью, пожалуй, забавно, хотя бы потому, что непривычно иметь возможности «за гранью». Быть мистической сранью, которую хотят поймать, вот это уже не очень. Подобное я не вывезу. Банально не моя территория, а это подводит меня к тому, что мне нужны союзники, которые если что, вместо меня натянут недоброжелателям глаза на пятки и жопу, чтобы им было неудобно меня ловить, потому что из такого положения не особо последишь за движущейся мишенью. Да, союзников в фандоме — в этой жизни? — искать страшно, но… не все ведь думающие только о себе и своей выгоде засранцы. Во всяком случае, Ода мне обязан, а Накахара… тут, конечно, на свой страх и риск, но он и правда располагает к себе и настраивает на доверительный лад. Обидно будет, если я ошибаюсь, но… на случай такого сюжетного выверта у меня теперь есть Сакуноске, который если что кастрирует Накахару. Ну или что-то тип того. Хотя это будет непоправимая потеря для многих женщин.       Сложив руки на груди, я задумчиво поглядела на перетаскивающих на стол коробки с документами мужчин. Интересно, в серьёзной стычке Ода выйдет победителем или Накахара просто раздавит его к чертям собачьим гравитацией?       Проверять не очень хотелось, но вопрос был интересен просто сам по себе.       — Йору, смотри! Я человек-паук! — в шестой раз за прошедшие пятнадцать минут поделился со мной своей радостью, ползущий по потолку над диваном под воздействием гравитации ребёнок, который в следующее мгновение на этот самый диван с обиженным воплем рухнул.       Я, перепугавшись, рванула сперва к Хаку, но сообразив, что тот по всей видимости не пострадал, поменяла направление и выместила так и не оформившуюся до конца панику на проходящего мимо Чую, настучав ему по плечу по древней технике шаолиньских монахов, известной как «скандальная чикуля машет ладошками». Не ожидавший такого Накахара, попытался отбиться по той же технике, но потом вспомнил, кто из нас крутой боец, и попытался меня скрутить. Почти состоявшуюся «женскую» потасовку прервал Ода, просто растащивший нас за шкирку.       — Ты, — Сакуноске отпустил мой ворот, — разбирать документы, а ты, — мужчина отпустил Накахару, который тут же поправил пиджачок и недовольно зыркнул на «миротворца», — займи себя чем-нибудь полезным, пока она определится, кто с чего начнёт. А ты, — попытавшийся слинять в сторону кухни Хаку замер, — идёшь спать! Три часа ночи, Хаку.       Бунт на корабле был подавлен, даже не начавшись. К тому же, всерьёз бунтовать никто не собирался, а Хаку и так последние тридцать минут, несмотря на противоестественную активность, безостановочно зевал, а потому безропотно смирился со своей судьбой, выдвинув всего одно условие, что спать он будет в моей квартире, перетащив футон за диван. И мы как взрослые и разумные люди позволили ему это. Правда, перед этим свистнули из конспиративной квартиры министерских соседей настольную лампу, чтобы общий свет в комнате не мешал ребёнку спать.

***

      Рассевшись при свете единственной настольной лампы на диване, мы распределили обязанности и приступили к изучению сопутствующих материалов. Сакуноске листал «дневники смерти», выискивая любую информацию о воскрешениях, поскольку для него (да и для меня) эта тема была наиболее актуальной, а я, подключив съёмный хард к ноутбуку, уставилась на длиннющий список папок с датами. Накахара пристроился рядом по правую сторону от меня, поскольку я поделилась с ним тем, что на харде должна быть информация о моём прошлом.       Взгляд заскользил по монитору, выхватывая названия папок.       «Якудза»       «Центр медицинских исследований «Кагами»       «Отчёт об исследованиях за август»       «Отчёт за сентябрь»       «Список сотрудников «Кагами»       «Специалисты в области эзотерики»       «Демонологи»       «Аукцион артефактов»       «Пропавшие археологи»       «Культ зеркал»       «Просвещённые синтоистские монахи»       «Опасные храмы»       «Японский бестиарий»       Глаза выхватили папку «Икебукуро». Я задумчиво почесала кончик носа, навела на неё мышку и… промахнувшись, тыркнула на папку с синтоистскими монахами. Там оказался целый вагон документов, но в основном имена с приписками в стиле «погиб», «не опасен», «особо опасен», «был устранён». Я поскребла в затылке и из любопытства ткнула на один из документов с пометкой «устранён».       «Шинбутсу Соку, сорок один год, родился в префектуре Ямагата, просвещённый монах, демонолог, заклинатель духов…»       … а дальше шла относительно поверхностная информация, где учился, когда ушёл в монастырь, когда был посвящен в тайны паранормального, как обучался, сколько лет охотился на всякого рода нежить и условную жить, в основном промышляя экзорцизмом… как на него вышла даллахан, которая разыскивала людей, связанных с мистическим миром и при этом не являющихся шарлатанами.       Как оказалось, монах был истовым фанатиком и не захотел вести бесед со смертью, сочтя её злом и попытался сперва поймать, затем устранить, а в итоге, выслеживая «нечисть», погиб, навернувшись с лестницы и даллахан пришлось отправлять его душу в какое-то место под названием «бездна жнецов». И в этот момент, несмотря на недовольное ворчание Накахары, что я занимаюсь «какой-то фигнёй» и нам явно не в эти папки, решила пролистать ещё пару файлов с пометкой «погиб».       Спустя почти час и два десятка относительно внимательно просмотренных досье я отодвинула ноутбук и устало протёрла глаза. Во всех случаях в файлах с пометкой «погиб» присутствовала случайная смерть и информация о том, что душа была отправлена в некую «бездну». Причём там, где присутствовала пометка «был устранён», ничего о бездне не было, хотя там люди гибли не случайно, а их убивали, но не моя предшественница, а кто-то ещё. Точнее, там было имя киллера, некий «Сакурай Райра».       Посмотрев на пускающего мне в колени слюни Накахару, который, добив остатки вина пока я изучала досье монахов, благополучно заснул и сполз с моего плеча в это не особо удобное положение, я толкнула локтём сидящего с другого бока Оду. Тот неспешно отвлёкся от своего чтива, одарил меня взглядом человека с трудом вернувшегося в реальность, и вопросительно приподнял брови. Я молча потыкала указательным пальцем в Чую, а затем большим за диван, намекая, что его надо отгрузить в зону спящего Хаку, а точнее на футон, и что мне это, увы, не под силу.

***

      Пока Ода перекладывал Накахару, я слиняла на кухню с мыслью, что было бы неплохо разжиться либо молоком, либо газировкой, но в идеале лучше бы чаем. Благодаря деятельному мафиози, ребёнку и мертвецу, на моей кухне непостижимым образом и без моего непосредственного участия, а так же каких-либо затрат, появилось много всякого. И чай среди «этого всякого» тоже нашёлся.       Поставив чайник и оседлав тумбочку возле раковины, я прикурила, попробовав задуматься о делах насущных, разглядывая стопку грязной посуды и стакан с золотыми пулями. Прямо таки отличная иллюстрация двух крайностей сегодняшнего дня. Откровение о том, что Накахара неплохо готовит, и что золото — это очень больно.       В комнату я вернулась неуверенно держа две чашки с чаем вместо одной, потому что, сделав чай себе, я волей-неволей, но задумалась о том, что Сакуноске, наверно, тоже не откажется. Забота о ближнем всегда была вшита где-то на подкорках мозга и, похоже, переезд в новое тело и мир не избавил меня от стремления делать то, о чём не просили. К тому же, чашка чая — это меньшее, что я могла ему предложить в благодарность за спасение и утешение. Воскрешение в счёт как-то вообще не шло.       Поставив чашки на стол, я плюхнулась на диван и вопросительно посмотрела на увлечённо читающего и чиркающего карандашом в очередном дневнике Оду. Никакой реакции с его стороны не последовало. Я пододвинулась по дивану ближе. Ещё ближе. Сакуноске оторвался от дневника и вопросительно посмотрел на меня.       — Нашёл что-то интересное?       — И да, и нет, — Ода закрыл книжицу, заложив карандашом, — пока могу сказать, что самое полезное это наблюдения Каенморта. Дневники даллаханов слегка бесполезное чтиво, по крайней мере те три, что я наскоро пролистал, заполнены жалобами на судьбу, на людей и попытками разобраться с механизмами работы тела, а Каенморт наблюдал за различными жнецами со стороны, делая куда более интересные и ценные заметки.       — Например?       — Например, история от тысяча четырёх сотого года, — Сакуноске открыл дневник и пролистал на несколько записей назад, — Каенморт рассказывает о небольшом лесном городе на шесть сотен душ…       — И что там? — заинтересовалась я, складывая ноги по-турецки и устраиваясь на диване с чаем с максимальным удобством, словно он мне сейчас сказочку рассказывать будет.       — «Шифра» описывается Каенмортом как небольшой ничем не выдающийся лесной городок с приветливыми, добрыми и трудолюбивыми людьми. Так же он отмечает, что он не был удивлён, находясь там тем, что одного из даллаханов привлекло подобное место. Да, в этом городе, около пятидесяти лет проживала даллахан. — Ода сделал паузу, разглядывая стоящую на столе кружку, а затем, обдумав что-то, перевёл взгляд на меня и продолжил. — Каенморт пишет, что он надеялся, что эта даллахан, будет одной из «первозданных», кого он так стремился найти, но, она таковой не являлась, поэтому он покинул город, не утомляя местную смерть расспросами и своим присутствием. Однако спустя почти сто лет Каенморт вернулся в те места, ведомый легендами о городе-призраке, и каково же было его удивление, когда он обнаружил Шифру, что по прежнему стоял на том же месте и… ни капли не изменился. По улицам ходили те же люди, стояли те же дома. Как оказалось, после его ухода в город заглянула Чума, а в след за ней и люди, принёсшие с собой смолу и огонь. Город был сожжён дотла со всеми жителями и частью леса, в которой находился, тех же, кто пытался бежать, прорываясь сквозь пламя, просто отстреливали. Власть имущие без раздумий пошли на подобную жертву, лишь бы зараза не распространялась.       — Это же… ужасно…       — Таковы были реалии того времени, — пожал плечами Ода, — нас там не было, и не нам их судить.       — То есть, город был сожжён, но… Каенморт нашёл этот же город, когда вернулся через сто лет, так?       — Именно, он, по-прежнему стоял на месте, и в нём всё ещё проживала даллахан. Каенморт описывает её как излишне человечную душу, обезумевшую от горя и по щелчку пальцев поднявшую по собственной прихоти из пепла целый город.       Сакуноске замолчал, давая мне время переварить информацию, а затем продолжил:       — Город-призрак Шифра не менялся и был надёжно защищён от почти любого вторжения из вне, даллахан оберегала своё место обитания, но Каенморт счёл это неправильным, ведь, по сути, она удерживала души людей в этом мире против их воли, даже если они этого не осознавали. Баргест и даллахан вступили в затяжной конфликт, который закончился тем, что жнец привёл к Шифре просвещённых инквизиции, которые благодаря тайным знаниям, разрушили город. Экзорцисты изгнали призраков, а саму даллахан пленили и заставили покинуть её тело. Каенморт пишет, что ему было жаль так поступать, ведь в некотором роде он понимал, что двигало даллахан, когда она удерживала город, но так же он отмечал, что как смерть она не состоялась, забыв о своём предназначении, и нарушила естественный порядок. И он выражал надежду, что новая даллахан будет более осмотрительной.       — Жуткая история, — поёжилась я, грея руки об чашку, — что ж это, выходит, что я тоже нарушила естественный порядок и мне ждать по свою душу экзорцистов?       — Я тоже об этом подумал, — кивнул Сакуноске, откладывая дневник и беря в руки принесённую мной вторую чашку, — однако в других записях есть упоминания о том, что мрачные жнецы частенько поднимали одну-две души в помощь себе, заключая своеобразную временную договорённость, по истечению которой душа покидала этот мир. Так называемые «подручные смерти» частенько подсылались к живым в виде призраков как испытание или предупреждение. Ведь работа мрачного жнеца не только в том, чтобы существовала смерть, но и в решении спорных моментов в судьбах некоторых, отдельных людей.       — Ясно, значит мы естественный порядок не нарушаем, — с облегчением выдохнула я. Не хватало мне только ещё проблем по мистической части огрести за неаккуратное использование возможностей.       — Йору, — Ода пригубил чай, посмотрел на меня поверх чашки и в лоб задал вопрос, который меня огорошил, — даллахан, это ведь не ты?       — Прости, что? — растерялась я, едва не вывернув себе от неожиданности чай на колени.       — Даллахан, Баргест, Анку… мрачные жнецы… Каенморт пишет о том, что незаменимых жнецов нет, пока существует сосуд, тело. Он постоянно ссылается на это. Даллахан в истории была заменена на другую, из тела изгнали душу, но как-либо навредить телу не смогли, поэтому его опечатали, сковав золотом и тайными знаками. Я не дурак, в состоянии сложить полученную информацию и сделать правильный вывод. Но так же, я тебе не враг. Фактически, я твоя собственность. Поэтому, подумай и ответь мне честно, ты, как давно ты попала в своё тело?       Повисла тишина, нарушаемая только двойным сопением спящих за диваном Чуи и Хаку. Я молча разглядывала потолок, прокручивая в голове его слова, но… искать в них подвох было бесполезно. Он прав. Ода Сакуноске сейчас, возможно единственный, кому я могу выложить всю правду без утайки. Просто потому, что его тело создано из моих теней и если их развеять, он просто… исчезнет. У него нет и не будет причин сдавать меня кому-то или как-то мне вредить. Он всего лишь человеческая душа в искусственной оболочке.       — Пару дней назад, — наконец решилась я.       — Ты правда не помнишь, кем ты была?       — Помню, — призналась я, — но я не имею никакого отношения к этому миру. Я родилась и жила совсем в другом месте. Совсем другой жизнью. Без паранормального, без контактов с мафией, без типов, гоняющихся за мной с золотыми боеприпасами… у меня была очень тихая, простая, человеческая жизнь со своими отдельными взлётами и падениями.       — И ты… будешь искать способ вернуться?       — Буду, — кивнула я, — но для начала, мне нужно найти кое-кого…       … и я рассказала ему всё. Выложила как на духу. Как где-то в другом мире родилась совершенно обычная девочка, с небольшим набором совершенно обычных талантов, оптимистичным подходом к жизни и озорным характером. Как повзрослела раньше времени из-за смерти близких, как с трудом разбиралась с тем, что такое «взрослая жизнь», как училась, как стала учить других, как читала мангу про «Бродячих псов» по вечерам после работы, как развешивала ярлыки по персонажам, как однажды во сне к ней явилась незнакомая девушка…       … Ода слушал внимательно, не перебивая и не задавая никаких вопросов. А я всё говорила, говорила, жаловалась, ругалась, на всё подряд. На старую жизнь, на новую. На людей в моём мире, на людей в этом мире. На Дазая, который сволочь, на тёлку, которая меня подставила, на собственную безмозглость, которая была максимально осмысленной, потому что мне хотелось подольше не вникать в реальную проблему, изучив её лишь поверхностно, и на саму проблему, которая всё равно догнала меня. На то, что ярлыки, навешенные в моём мире на встреченных уже тут людей не совсем работали, потому что в реальности люди куда более запутанные создания и одним предложением их действия или поступки не ограничиваются…       …а когда я, наконец, замолчала, потому что выдохлась и посмотрела на Сакуноске, он произнёс всего одну фразу:       — Мне очень жаль.

***

      Чуя, приоткрыв глаза, покосился на использующего его плечо вместо подушки пацана, и подавив тяжёлый вздох, перевернулся на бок. Ребёнок тут же поменял своё положение относительно плеча, уткнувшись рыжему в грудь.       Накахара, впрочем, даже иронизировать про себя не стал на тему того, что лучше на месте Хаку сейчас была бы какая-нибудь девушка. Хотя бы потому, что после всего услышанного, вернее, подслушанного, он совершенно точно знал, кого в этой комнате стоило бы обнять.       Потому что ему тоже было очень жаль.       Жаль человека, что не по своей воле оказался в мире, что был чужд ему в каждом своём проявлении. А ещё… Чуя совершенно точно знал, каково это, когда нет своего места и тех, на кого можно положиться.       Теперь, ему удалось понять, почему она не хотела отвечать на его вопросы и так не_виртуозно (потому что по большей части случайно) уворачивалась от разговора с ним аж дважды. Он бы тоже не спешил доверять человеку, который в какой-то там книжке был показан как «агрессивный тип, слепо преданный Огаю Мори, который тот ещё козёл, готовый в жертву принести кого угодно». После такой характеристики Чуя и сам себе не очень хотел бы доверять, вот только, это ведь поверхностная характеристика. В жизни всё гораздо сложнее. И, кажется, Йору это тоже понимала, опасаясь просто так, на всякий случай.       Накахара поудобнее устроился, пододвигая пацана и закрывая глаза.       Пусть думает, что хочет. Он не будет пытаться задавать вопросы. Просто побудет рядом под каким-нибудь надуманным предлогом, чтобы не случилось чего-то непоправимого. Он ведь, по сути своей, не плохой человек и вся его жизнь не строится на делах одной только мафии.       И если он может ненавязчиво помочь, то… почему бы и нет?