Девяносто два

      После того как что-то вынудило сказать, что она ему снилась, Малфой решил, что впредь не должен вестись на поводу, исполнять приказы и прихоти таинственного обитателя грудной клетки. Теперь тело принадлежало только ему, и ничто не могло на это повлиять. «Стоит только отвлечься, и от этой болячки не останется и следа» — Уверял себя слизеринец, стараясь вычеркнуть из своей жизни гриффиндорку. И по-хорошему надо было думать о задании повелителя, продумывать тактику, искать варианты. Как будто бы палочкой мог справится любой дурак. Любой умалишенный дурак, но ненависти к старику хватило бы лишь на ожог, никак ни на убийство. Поэтому надо было думать. Но каждый раз, когда рассудок приводил его к этой теме, он останавливался, откладывал её на потом, ведь разбираться с проблемами надо по мере их поступления. И первая из них — Гермиона Грейнджер. План был гениален и чертовски прост: избегать, игнорировать, играть в квиддич. В его продуманной до мелочей схеме не было ни единого недостатка, и её даже можно было назвать увлекательной, так как впереди была игра с пуффендуем. Адреналин, ветер, полёт, свобода. Его последняя игра. И он, как никогда, был готов поймать этот злосчастный золотой шарик с крылышками. С того странного признания прошло двое суток, он не смотрел в её сторону ни секунды. С каждым разом становилось всё проще. Подозрительно проще. Это тревожило.

«Где здесь подвох?»

Он несколько недель мучился ночными кошмарами, а теперь может пройти мимо нее и даже правдоподобно скривиться, будто бы срок действия проклятья истек. Он радовался пустоте внутри. Как будто, сказал ту чушь после заклинаний и что-то исчезло из него добровольно, и это было самой прекрасной новостью за последние несколько дней. На втором месте стоял профессор Снейп, отнявший у гриффиндора пятнадцать очков за паршивое зелье Долгопупса, после которого тот и валялся в палате пару дней. Жизнь слизеринца плавно перешла с черной полосы на белую, всё постепенно вставало на свои места. Два дня. Два дня ему не снились кошмары, вообще не снилась она. Возможно, виной тому зелье сна без сновидений, но кто бы что ни говорил, блондин был счастлив. Он, наконец, начал высыпаться. В день перед игрой Малфой уже по привычке пришел под самый конец завтрака. За месяц своих мучений он понял, что Грейнджер — пташка ранняя — всегда приходит на завтрак как можно раньше, сидит в обнимку с учебником, или в компании Долгопупса и газеты, или с Поттером и девчонкой Уизли, или с отбросом общества Роном Уизли, хотя с последним она почти не пересекалась, по понятным причина. Рон Уизли всё время проводил с Лавандой, голубки хотели побыть вдвоём. Утро встретило слизеринца прекрасным завтраком в компании Паркинсон и Забини, чашкой теплого какао, которое на самом деле блондин терпеть не мог. Он отдавал его Пэнси почти всегда. Все было хорошо, однако странное волнение внутри груди не покидало его, слизеринец списывал это на мандраж перед игрой. Ведь это его последняя игра. Он сказал, что уходит. Его голова должна быть чиста, его разум должен быть занят совсем другим, но сегодня, здесь и сейчас он мог делать все, что пожелал. «Не это ли есть жизнь?» — спрашивает сам себя. Малфой никогда не ценил ту свободу, которая была у него до этого года, перечеркнувшего всё, до получения метки, до ощущения предательства самого Салазара, с которым он просыпался и засыпал, до странного увлечения грязнокровками. Но сегодня он снова смог смотреть на своих друзей без ощущения, что предал принципы своей семьи. Он снова мог наслаждаться приторными духами Пэнси, не сравнивая его с запахом шампуня Грейнджер. Снова мог дышать полной грудью, поднять взгляд на одну из его сокурсниц, не страшась острой боли между ребер. Он снова мог жить. Третий день новой жизни, не обремененной постоянным желанием поймать её взгляд. Прекрасные часы свободы, прелестные и незабываемые и оттого пугающие. Он чувствовал подвох. Нутром чуял затишье перед бурей, это не давало покоя. Он вынырнул из размышлений уже в раздевалке перед самой игрой. Малфой любил квиддич за необъятное чувство вседозволенности, за гул трибун, за яростную поддержку слизеринцев, за ощущение свободы, за возможность заслужить признание, подчеркнуть свое превосходство. Он не один, от него ждали победы, а он готов, как никогда полон решимости, после недели долгих изнурительных тренировок. В этот раз он победит. Победит и уйдет из команды. Капитаны обменялись рукопожатиями и по сигналу Мадам Трюк взмыли в небо. Блондин поднялся выше всех и начал внимательно вглядываться в небо. С этой высоты открывалась панорама на все поле и шанс увидеть снитч увеличивался. Ловец старался игнорировать голос комментатора. Захария Смит, как истинный пуффендуец, презирал всю команду слизерина и болел за своих барсуков. Слышать, хоть и всячески маскируемое облегчение в его голосе, когда квоффл вновь оказывался у пуффендуйцев, было невыносимо. — …Смит перехватывает Квоффл, ах, но его тут же безобразно выхватывает Вейзи… Вот же нахал… — Смит! — Макгонагалл делает ему замечание. Малфой пролетает поле в шестой раз и мельком видит маленькую вспышку на другой стороне и, ни секунды не медля, бросается за добычей. Дважды увернувшись от бладжеров, он преодолевает расстояние за несколько секунд. Пуффендуйский ловец заметил резкий рывок Малфоя и ринулся в его сторону. Саммерби был бы прекрасным ловцом, если бы действовал чуть умнее. А Малфой знал, что победа сегодня его. Иногда слепая уверенность уничтожает все шансы на успех, но не в случае слизеринца. Его уверенность не слепая, а самая обоснованная, он знает что может, что он лучше, что он должен. Возмущенный гул изумрудной трибуны дал понять, что команда в невыгодном положении. Малфой снова поймал глазами золотой шарик, взмывший вверх на несколько метров, и помчался за ним, пуффендуец, как тень повторил его движения. — Счет пятьдесят — тридцать в пользу Пуффендуя! — радостно восклицал Захария Смит под шумный гомон и перешептывания слизеринцев, не замечая на себе презрительных взглядов со стороны змеиного факультета, юноша продолжал: — Скоткинс захватывает квоффл и молниеносно уворачивается от бладжера… замах. И… Блетчли блестяще отбивает удар, однако ставлю галеон победа за барсуками! Или нет… Малфой определенно заметил снитч! Саммерби догоняет своего соперника… В это время квоффл у слизеринцев… бросок… ах, как жаль! Пуффендуйцы в ударе!!! — Смит!!! — Макгонагалл сжимает губы и пытается угомонить несносного шестикурсника. Наверное было ошибкой ставить его на матч со своим факультетом. — Малфой опережает Саммерби на четыре дюйма… незначительное преимущество! В этот момент снитч замер в воздухе и с огромной скоростью рванул вниз, а ловцы вслед за ним. Малфой мчался на сверхзвуковой скорости, контролируя каждое движение своего тела, три дюйма разделяют кончики его пальцев и сокровище этой игры, Саммерби толкает его плечом, два дюйма, один… Все затаили дыхание, наблюдая за стремительно движущимися к земле ловцами. Мимо пролетел бладжер, блондин еле успел пригнуться к метле, Саммерби притормозил и сдал позиции. Малфой еще сильнее вытягивает руку и, наконец, захватывает золотой шар и резко останавливает метлу в паре метров от земли. Слизеринская трибуна восторженно взрывается. — Драко Малфой поймал снитч, плакал мой галеон, слизерин победил! — Восторженно заявляет Захария, но его слова теряются в шуме аплодисментов. Слизеринец поднимается выше и показывает всем свое сокровище, слизеринская трибуна ликует. В крови слизеринца бушует адреналин. Поймал. Победил. Он пробегает взглядом по трибунам. Пэнси визжит, Блейз одобрительно кивает. Становится тепло где-то внутри, вот она гордость. Взгляд невольно скользит по первокурсникам, восторженно рассматривающим ловца, а затем встречается с глазами декана. Профессор Снейп сдержанно аплодирует, но за его напускным безразличием Малфой чувствует одобрение. Он заслужил. Он бежит взглядом дальше, на секунду задерживаясь на печальных пуффендуйцах, затем на веселых когтевранцах. В порыве страсти он бросает взгляд на гриффиндорскую трибуну, желая увидеть нахохлившегося Поттера. И, наконец, насладившись моментом славы, он натыкается на кошмар всей его жизни — девушку с вечно растрепанной прической, с гриффиндорским шарфом, натянутым по подбородок, с лучезарной улыбкой, предназначенной только ему. Он точно уверен что ему, смотрит на нее и не может поверить, что это та самая Гермиона Грейнджер, что вечно таскалась с Поттером и Уизли, та самая, чей восторг кажется ему самым искренним. Она смотрит на него, аплодирует, улыбается. Он заслужил. И всё, что происходило три этих серых безжизненных дня, становится блеклым и ничтожным, по сравнению с ее глазами, которые он избегал, трусливо избегал, боясь признать, что они манят его. Она смотрит на него, и все его ощущения утраиваются, взрываются фейерверками, он будто начинает светиться изнутри от одного её взгляда. И в этот момент ему наплевать на всё происходящее, существует только она и что-то в его груди, которое он подавлял каждой клеткой своего тела, которому сопротивлялся, которое презирал. Что это за чувство? У блондина перехватывает дыхание. Он не отрывает своих глаз от неё, знает, что она прервет этот момент первая. Сердце стучит, бешено стучит, почти выпрыгивает из груди. В голове лишь одна мысль: «Нам не по пути, но то, как ты смотришь на меня в эту секунду. Скажи, что ты смотришь не на мою победу, а на меня. Даже если это ложь. Всего на секунду… посмотри на меня, почувствуй то же, что и я. Мне большего не надо. На секунду. Не больше» — А она продолжает улыбаться и хлопать, не замечая, как внутри слизеринца рушатся барьеры, которые он возвел сам. И что-то внутри неё не дает ей разорвать эту длинную встречу глаз: «Еще секунда и я отведу глаза» — Секунда. Две. Восемь. — «Или не отведу» — сдается девушка. В один миг всё меняется: она бледнеет и бросается вперед, хватаясь за ограждение, а затем… Пронзающая боль. Отдаленные крики, яркая вспышка света, моментально сменяющаяся темнотой. В её только что сиявших глазах отражается слизеринец стремительно падающий вниз от удара бладжера. Прикусив язык, она удерживает судорожный вздох где-то на губах. Волна изумления проходит по трибунам. Малфой лежит на земле без чувств, а его окружает команда, скрывая от любопытных глаз.

***

Как выяснил сам слизеринец у Блейза Забини, он был в отключке два дня. Бладжер впечатался ему в голову чуть выше затылка. — Ну ты напугал нас, дружище. Нотт ставил, что ты очнешься только к следующему понедельнику, забудешь как маму звали и слюни пускать будешь. Тебе все орали берегись. Что на тебя нашло? — Малфой болезненно ухмыльнулся, но промолчал, Забини продолжил: — Тебя кстати весь Хогвартс навещал. Знаю, тебе это не интересно, но половина девчонок думали, что ты вообще не очнешься, ты бормотал какую-то несусветицу про что-то в твоей груди и про убийства… то ли Дамболдора, то ли грязнокровок. Думали уже умом тронулся… Потомок Салазара. — Мы победили? — прохрипел Малфой, мягко уводя друга от темы, которую тот затронул. — Да если бы не победили, не сомневаюсь, что тебя Нотт прям тут подушкой и добил бы. — Мулат привстал с кушетки, хлопнул друга по руке, отчего тот скорчился от боли. — …Ах да, чуть не забыл, тебе тут наприносили всякого…открытки всякие… сладости… ну сам посмотришь, Гойл, правда, уже часть сожрал. А у меня трансфигурация… к тебе Пэнси после неё заглянет. — Забини подмигнул и вышел из палаты, оставив друга наедине со своими ужасными мыслями. У блондина болит голова, но он пытается восстановить последовательность событий: «Ловлю снитч. Все радуются. Пэнси. Блейз. Снейп… Грейнджер.» Память вернулась к нему моментально, а он будто глотнул напитка смерти, залпом. Необъяснимо гадкое чувство начало пожирать его изнутри. Стыд за свои мысли, за все, что кипело внутри него в секунду победы. И вопрос, почему она появляется в его голове каждый раз, когда он на секунду расслабляется ставит в тупик. Уже второй раз из-за Грейнджер он отлеживается в палате. Из-за своей слабости, из-за своей тупости. Это его урок. Пока он его не усвоит, он будет повторяться. У него болела голова, но что-то в грудной клетке не давало ему забыть то чувство, что он испытывал, глядя на неё. Это она виновата во всем этом. Только она. Слишком открыто пялилась, слишком долго.

«Это все ты, грязнокровка, ты и твои мерзкие глаза»

Прикусывает язык, не может продолжать думать, убеждать себя в том, во что не верил ни на секунду. Он больше не ненавидел её. Он ненавидел себя за то, что не мог ненавидеть её. Потерев заспанные глаза, он запустил руки в свои волосы, укоряя себя за нелепость всего происходящего. Шёл сорок первый день. Что-то нашептывает ему, что журналы Пэнси — сплошная чушь. Малфой лишь морщится и отбрасывает от себя появившиеся сомнения. Два дня он жил как человек, а потом просто сорвался. «В следующий раз получится. Начну с завтрашнего дня» — Врёт себе слизеринец. Малфой не сразу вспомнил о словах Забини, но глаза быстро наткнулись на столик, на который были навалены поздравительные открытки и разные сладости. Малфой без понятия кто его переодевал, кто к нему заходил, но скрывающие чары всё еще были на его предплечье, а значит всё было под контролем. Он начал рассматривать тумбочку и её содержимое. В глаза бросилась открытка, что незначительно выделялась среди прочих и показалась Малфою особенной. Она была нежно-голубого оттенка, с идеально ровными краями и всем своим видом излучала приятный аромат весны. Он осторожно взял её и прочёл, остановился и перечитал, будто не веря в происходящее, затем откинул её будто обжигаясь об ее ровные края. Постоял пару секунд и снова взял в руку открытку и пробежал глазами ещё раз, а потом ещё раз. Изящным почерком было выведено:

«Ты мне нравишься, поэтому очнись уже.

Г.»

Либо гриффиндорка издевалась, либо он сходил с ума окончательно. Перечитав строчку триллион раз и выучив слова записки наизусть, он несколько раз задумчиво провёл пальцами по аккуратным чёрным буквам. Неужели, она тоже это чувствует? Неужели она тоже? Нелепица выходит какая-то. И он не знал, как к этому отнестись. Потому что одна часть его взрывалась от восторга, не веря всему происходящему, а другая понимала, что он играет с огнем, что он рискует всем, что это его уязвимость. И тысяча сомнений начала отрезвлять его. К чему столько нежности? Они не друзья и даже не приятели. Их, черт возьми, ничего не связывает, кроме этого не покидающего его странного чувства. Гермиона Грейнджер дура, раз играет с ним в глупые записочки. Это всё не может быть правдой, но почему от этого так тепло на душе? — спрашивает себя и не знает, что ответить, но он готов на секунду, всего на секунду, поверить в эту сказку, но так не может быть. Скрип двери вырвал блондина из раздумий. — Эй, Драко, как ты? — Пэнси вошла в палату внезапно, следом за ней — светловолосая пятикурсница. Малфой скомкал открытку, как только увидел любопытный взгляд подруги. За секунду он растоптал запретное сообщение, о котором нужно забыть навсегда, и бросил на стол к другим посланиям. Слизеринки смотрели на него непонятливо. Ему даже показалось, что они были недовольны. — Ты как-то много о себе возомнил, Малфой. — Холодно произнесла Астория Гринграсс, нахмурившись, а затем пошла к выходу, Пэнси жалобно посмотрела в её сторону и, поколебавшись, последовала за ней. Лишь на выходе, обернувшись, она цокнула и покрутила у виска пальцем. Малфою потребовалось около четвери минуты, чтобы понять, что произошло. Он снова развернул смятую открытку и перечитал вновь. Астория Гринграсс, одна из самых милых и достойных слизеринок, призналась ему в чувствах дурацкой запиской, а он думал лишь об одном:

«Г — не Грейнджер, а Гринграсс, а я сошел с ума»

И вроде бы всё случилось так, как он хотел, молитва была услышана, он был прав: так не бывает. Но почему стало так паршиво? Там на поле, пока Грейнджер рушила его жизнь своей улыбкой, он был счастлив. Чёртов парадокс. Чёртовы грабли, на которые он готов наступать раз за разом, лишь бы видеть её глаза. Чёртова Грейнджер. Снова оставшись наедине с собой, Малфой вскочил с кровати и начал перебирать все записки раскрывать, читать и отбрасывать. Что-то внутри него рвало его внутренности. Астория. Пэнси. Милисента. Не то. Патил. Чанг. Всё не то. Не от неё. И правильно, с чего бы ей переживать за него. Она ему никто. Никто. Отчаявшись, он смел всё с тумбочки и прямо к нему под ноги упала небольшая невзрачная записка.

«Поправляйся. Гермиона Грейнджер»

Что-то внутри него спрятало когти, а Малфой стал похож на наркомана, только что получившего свою долгожданную дозу. Шёл сорок первый день, а блондин не понимал, как сопротивляться тому, что приносит счастье.