Бестиарий Охотника, Том Первый

XI

      Удивительное событие произошло во время торговой ярмарки, однако же после неё не происходило ничего, словно все в один момент позабыли о том, что произошло с неизвестной им девушкой. После того, как она взлетела к небу, о ней не было каких-либо вестей — и это странно, поскольку она должна была упасть к грешникам и присоединиться к их рядам. Однако это никого не волновало, и все, объединённые одной мыслью, шли, как ни в чём не бывало. Одна мысль была у них, и звучала она так: «Улетела дурочка и улетела, жизнь-то наша продолжается!» А что самое главное, где хотелось бы создать эффект нотабене, так это то, что о девице позабыла и церковь, что взмыла к небу и испарилась в мрачных облаках. Её словно стёрли со страниц истории.       И на следующий день, где погода стояла ясная и тёплая, произошло три достаточно важных события для трёх людей: те моменты, о которых нельзя умалчивать. Если ничего о них не сказать, то может показаться, что я недостаточно честен и искренен со своим читателем, а ни одному уважающему себя автору не стоит утаивать что-то, что является важным для одиночных историй. Потому предлагаю тебе, друг мой, пойти по нарастанию значения этих моментов.       Первый, с которого начался этот день, произошёл в Королевском дворце, где ворота с самого раннего утра открывались для знати и приближённых монарха. Помимо них внутрь пускали остальных представителей привилегированного сословия: известных купцов, бардов, доблестных офицеров и отважных генералов.       В честь чего такой праздник? Никто не мог сказать точно, однако же Король объявил всей знати об этом, буквально, вчера вечером — как снег на голову. А вместе с этим неожиданным предложением поначалу сеялись сомнения в опустевшие души бояр, но не прошло и нескольких минут, как они согласились.       Сейчас, когда Солнце едва приподнялось на небе, одна элегантная повозка за другой проезжали мимо Королевского дворца, откуда выходило по два-три человека в богатой пышной одежде. Статные мужчины в узких штанах и высоких ботинках, держа под руку своих миловидных дам с большими шляпами, шли по единственной вычищенной каменной дорожке, словно блиставшей от лучей вечного светила жизни. Патрульные, смотря на каждого проходящего мимо знатного человека, смирно стояли и ждали, когда приедут все гости, чтобы вскоре закрыть ворота.       Внутри дворца — ни единой души, а акустика была такой, что эхо от собственного голоса можно было услышать на противоположном конце невероятно длинного зала. Столбы с выгравированными спиралями вовсе создавали ощущение, что они пришли не во дворец, а в какое-то более уединённое место, походящее на обитель вечных раздумий.       Чем-то главный зал походил на святую святых. В противоположном конце от входа — трон, издалека более походящий на пьедестал священной книги, а за этим троном находилась фреска — портрет Иисуса Христа, но если приглядеться, то можно узнать нынешнего Короля — Тариуса I. Он всё так же стоял со своей женой и придерживал её крохотную белоснежную ладонь, будто бы она болела. И взгляды у счастливой семьи монарха тоже были болезненными и казалось, что с каждой секундой они становятся желтее и желтее, готовые вот-вот лопнуть.       Вскоре появился и сам Король, и на фоне портрета это был совсем другой человек, представление о котором могло сложиться при взгляде на труд величайшего художника при дворе. Если на картине он был подавлен, слегка согнувшийся и кривоногий молодой человек, то вживую он диаметрально противоположен видению творца — энергичный, жизнерадостный, суровый статный мужчина и господин с великолепной осанкой. Один его грациозный поклон чего стоил!       Но праздновать нужно было. Тариус, несколько раз хлопнув в ладони, взглянул на приоткрытые двери дворцового кабаре и заметил, что оттуда выбежало семь человек с разными музыкальными инструментами: лютнями, барабанами, флейтой и скрипкой. Вскоре все услышали тяжёлые топанья молодых ребят, что несли арфу размером с человека. Немногим позже показалась хорошо одетая молодая барышня с белым напудренным личиком, тоненькими пальчиками и худой шеей. Одним взмахом руки она поправила свои длинные солнечные волосы, а после присела на табуреточку, пробежалась пальчиками по струнам, издавая ангельскую мелодию. Все поняли — все начали танцевать.       И движения их, будто бы выдрессированные, не отличались друг от друга вовсе. В движениях мужчин удивительно сочетались такие качества, как резкость и плавность, а вечно улыбающиеся барышни перебирали ножками из стороны в сторону, стараясь кружиться на месте в такт музыке.       А Король смотрит за всем этим и не может оторваться. Смотрит он на весь этот сброд, сидя на своём великом троне, да думает: «Ничего хорошего в этих людях и в помине нет! Ни совести, ни чести, ни какого-либо другого положительного качества! Смотрят друг на друга и показывают свои фальшивые улыбки, когда готовы в любой подходящий момент убить конкурента. А барды-то, барды! Так же не по-настоящему играют, и усталость в них вижу!» Ненадолго призадумался, будто делает для себя выводы. «Но жить с ними приходится. - заключил Тариус. - И мне, и бардам: в окружении лжи, лицемерия и подлости. Святого нет в этих людях, и быть не может!»       Праздник продолжался, как ни в чём не бывало. Но когда прозвучал удар повара в колокол — этот звонок всегда служил для многих сигналом к обеду — все отправились в трапезную, где расселись друг напротив друга. На столе одно лишь мясо, за которые они бездумно хватались и жадно ели, словно это именно их мясо, а не Королевское. «Ох, и вкусное! - говорило довольное лицо каждого. - Прекрасно, что именно мне выпала честь съесть этот кусочек, а не кому-либо ещё! И ведь можно ещё попробовать чего...» — Сир Фреджеральд, не могли бы Вы передать мне кусочек во-о-о-о-он той индейки?! - чувствовалась фальш в голосе. — Не вопрос! - ответил Фреджеральд так же. - Угощайтесь!       В глазах передавшего сира читалась ненависть и презрение к человеку, что только что получил заветный кусок прекрасного кушанья. «Жалкий червь, — смотрел он своими бешеными глазами на то, как недавно побрившийся человек откусывает индейку, — как ты посмел покуситься на моё блюдо?! Только попробуй заговорить со мной: язык вырву, да глотку перережу!» Все ели молча, стараясь не смотреть друг на друга. Иначе поймут.