Бестиарий Охотника, Том Первый

XIV

      Они поднялись на второй этаж, где жаждали уединения для дальнейшего разговора. Баден, не будь дураком, привёл её в родительскую комнату и принялся говорить долго и упорно, пока не они не примирятся. А может, ровно до того момента, как одна из любопытных дочерей решит наведаться к ним и посмотреть, что именно может происходить на втором этаже.       Когда Ингвильда поднималась по деревянным ступенькам, она долго и упорно говорила самой себе не идти туда и не портить и без того странный вечер, но в это же время понимала, что если останется здесь и ничего не сделает, то ей будет только хуже. Скорее всего любопытство играло и заставляло подняться к родителям, чтобы она послушала и что-то поняла для себя. Но имеет ли это смысл, если лорд Баден в действительности старался сделать этот вечер без конфликтов. Даже не обращал внимания на стражников, что он не мог делать: окно ведь прикрыто шторами!       Она перебирала ножками бесшумно, лишь бы никто из родителей не понял, что она решила подняться вместе с ними через небольшой промежуток времени. Шум доносился с дальней комнаты, родительской. Ингвильда поначалу забыла, где именно они находились, поскольку не так часто бывала в спальной своих предков. Ей показалось, что только что произошло столкновение некого деревянного предмета с чем-то, а потому девочка поспешила.       За дверью, к её большому удивлению, было тихо, лишь всхлипы матери, до сих пор не отошедшей от собственного страха и удивления. Не слышно даже того, что мог ей говорить муж, и это показалось для Ингвильды особенно странной. Стоило ей посмотреть в замочную скважину, как она поняла, что отца рядом нет. Послышались шаги. Инстинктивно она чуть ли не отпрыгнула к противоположной стене, но отца всё же увидела. Сначала девочка не смотрела в его глаза, однако после приподняла голову и поймала его недоумевающий взгляд. В руке он держал полотенчико багрового цвета. — Ты хотела удостовериться, что с ней всё в порядке? - преспокойно спросил он. — Да... - неохотно вырвалось из уст Ингвильды.       Баден поглядел на неё, затем на вход, и в конце снова на свою дочь. Качнув головой в сторону родительской комнаты, он приоткрыл дверь и позволил ей пройти первой. — Возможно, сейчас ей необходима одна из дочерей. Ты молодец, Ингвильда, что поднялась сюда проверить свою мачеху...       «Старый пёс, ты же что-то скрываешь! - думала она. - Твоё доброе лицо сейчас — фальшивка, и ты не испытываешь тех тёплых чувств, которые испытывает мать! Что же ты прячешь от нас всех?..»       Но тут она увидела, как он теперь обращается с матерью. Сев перед ней на одно колено, он аккуратно приподнял её личико и принялся вытирать от слёз горькой печали. Сам он при этом старался выглядеть, как простой человек: крестьянин, если быть точнее. В его глазах чувствовалась усталость от тяжёлого дня, с тяготами которого может сравниться исключительно жизнь бедного хлебопашца, а руки словно побледнели от чего-то. Она впервые увидела его улыбку, когда он находился рядом с матерью; было видно, что он не пытается перейти через себя, лишь бы улыбнуться, нет: у него это прекрасно получилось, как и у любого другого человека. Мать же посмотрела на него блестящими глазами, а после повернулась в сторону Ингвильды. Отец тут же понял, чего она хочет сейчас, а потому быстро встал, слегка откашлялся и торжественно сказал: — Ингвильда. Пройди со мной к подоконнику, поговорим.       «Нет... Он ничего не скрывает. - мигом разочаровалась младшая дочь. - Он действительно меняется в сторону счастливого мужа, делающего для своей семьи всё, что её члены пожелают. Возможно, его заставила совесть... Почему он тогда не сделал этого несколько лет назад?!»       Но она не имела права что-либо ещё спрашивать. В коем-то веке девочка послушала своего отца и прошла с ним к деревянному подоконнику, где они вместе смотрели на то, как кипела вечерняя жизнь гвардейцев в их резиденции. Ингвильде поначалу не было видно, однако спустя несколько секунд она уже села на подоконник и наблюдала вместе с отцом. Вон там, совсем не далеко от главных ворот засиделся на табурете один из стражников — по всей видимости, он уснул. К нему тут же подошёл второй, ударил железным наконечником алебарды по шлему и принялся кричать. Между ними завязалась словесная перепалка, пока вдруг не послышался голос самого Бадена, приоткрывшего окно: — Вычту из вашей получки, если будете и дальше языком трепать, недомерки! Марш патрулировать!!!       Эта реплика была вполне ожидаема со стороны генерала, но Ингвильда всё равно засмеялась от этого через некоторое время. Дочь внимательно следила за двумя гвардейцами, которые после крика командира посмотрели друг на друга, почесали щёки, а после отправились на посты, плюнув один одному на доспехи. Первый чуть не бросил своё оружие в другого, но удержался: Баден всё ещё следил.       Вместе с Ингвильдой рассмеялся и сам отец. — Твоя мать говорила мне, что ты любишь сидеть у окна и наблюдать за чем-то... Поэтому я и попросил тебя пройти сюда. За чем ты обычно наблюдаешь? — М-м-м... - задумалась она. - Вон за теми манекенами! — Правда? И что же в них интересного? — Мне нравится, когда солдаты бьют их мечами или... Большими мечами, но такими... М-м-м... — Алебардами? Которые вон у того, да? — Да! Это так называется? — Конечно! Помню, я когда-то тоже ходил с алебардой, когда только начинал свою деятельность блюстителя порядка... Неудобная зараза, но что было, то было! Я не имел права жаловаться от слова совсем. Мне хоть палку дадут и скажут: "Иди, сражайся", — так я действительно пойду! Но когда... — он ударил ладонью по чехлу от меча, — у меня появился он, я словно заново родился. Вот он, мой верный клинок!       Тут Баден обернулся и увидел, что его жена встаёт, показывая движения рук, словно она их мыла воображаемой водой, улыбается и идёт к выходу. Он не смел следовать за ней: что-то ему не давало. Он выпрямился и сложил руки за спиной. — Отец, а можно спросить? - воспользовалась шансом Ингвильда. — Конечно. Что именно тебе интересно? — Почему ты не называешь имени матери? Оно трудновыговариваемое?       Он не ожидал такого вопроса. По его лицу было видно, что он в смятении и не знает, что стоит сказать Ингвильде касательно этого. Он лишь проморгал глазами, прислонился ладонями к подоконнику и проговорил следующее: — Прости, но я не имею права об этом говорить. Твоя мать попросила никого не посвящать в детали... Даже твоя старшая сестра не в курсе этого. Мне жаль, но мои уста закрыты. Я могу сказать только одну вещь касательно этого. — Какую же? - распирало её любопытство. — Не суйся в это дело. Я не знаю, чем это может закончиться. — То есть, даже ты не в силах что-либо сделать? — Именно так, Ингвильда. Если я скажу, что она проклята, то...       Тут произошло то, чего именно боялась мать всего семейства. Баден проговорился о том, что именно с их матерью, и это узнала самая младшая дочь. Отсюда у Ингвильды всё начало выстраиваться в более-менее логическую цепочку, благодаря которой она уже не могла держать всё в себе. — Именно поэтому она пришла от гадалки вся расстроенная, так?! Ты её заключил в рабство, да?! - кричала она. — Наоборот. - старался держаться Баден. - Я повёл её к гадалке, чтобы наверняка узнать, так ли... — Нет, ты точно заключил её в рабство таким способом! Она подвластна тебе, но она не в курсе того, как можно очиститься, да?! — Ингвильда, послушай меня! — Тварь, ты ведь скрывал это от всех нас, чтобы мы не доложили Королю о тебе! Что ты держишь скованную проклятьем женщину у себя в рабстве! Так ведь, старый пёс?! — Я пытаюсь тебе объяснить, что я... — Что ты используешь её?! Я уже это поняла! Об этом узнают все, я тебя уверяю!       Тут нотабене. Как только Ингвильда спрыгнула с подоконника, Баден схватил её за руку и повёл в другую комнату, из которой взял полотенце для матери. Хоть дочь усиленно сопротивлялась, она не могла как-либо вырваться из этой мёртвой хватки. Девочка кричала и просила кого-то о помощи, однако он привёл её в эту комнату, где после скинул скатерть с большого мольберта. Там он делал многочисленные записи, где проскакивали непонятные алхимические символы, рисунки зелийт и прочие заметки где-то в углу, а на столе рядом лежали различные корни, цветы, ягоды и овощи. Совсем недалеко стоял алхимический стол. — Я много денег трачу на то, чтобы найти нужные ингредиенты для зелья... Гадалка подсказала, какие именно могут помочь. Она работает на пару с алхимиком потому что мы поехали с твоей матерью к ней именно в тот день, когда они вдвоём были в своей палатке. У нас еле-еле набираются деньги, чтобы платить гвардейцам и рабочим. А ты, сука такая маленькая, смеешь меня обвинять в том, что я держу её в рабстве?!? - уже не выдержал Баден.       Но тут мужчина постарался мигом успокоиться, сложил ладони у носа, про себя помолился, а после тяжело вздохнул и продолжил говорить: — Ничего, ты об этом не знала. Я не имею права кричать на тебя. Но твои слова меня задели до глубины души, потому что я люблю твою мать настолько сильно, насколько возможно любить женщину. Теперь, когда ты это узнала, мне пора спешить — она всё слышит в этом доме.       Баден выбежал из комнаты, оставив Ингвильду наедине с этим. Она внимательно смотрела на мольберт и вчитывалась в то, что отец туда написал. Лишь иногда девочка смотрела на сами ингредиенты, когда они упоминались по мере прочтения. Только она хотела попробовать что-то сварить на столе алхимика, как услышала женский крик с эхом. Это была она.       Крик доносился с первого этажа. По всей видимости, с кухни, где сидели сёстры Ингвильды. Она бежала так быстро, как только могла, но фиолетовое свечение из комнаты ослепило её. Отец стоял у входа на кухню и держался за стену — сильный порыв ветра мешал ему пройти туда. Все окна трескались и ломались, а свечения вырывались наружу: на улице от неожиданности и неизвестности природы этих лучей кричали в панике. Хорошо, что этот крик не оглушал, иначе бы все здесь точно оглохли! «Медлить нельзя, она может умереть! - твердила себе Ингвильда, когда каждый шаг давался ей с особым трудом. - Шевелись, тебе сейчас необходимо превозмочь!» Тут она сквозь пальцы увидела, что отец ринулся к ней, а после свечение пропало. Младшая дочь поспешила.       Она наблюдала за тем, как Баден держал свою жену на руках — то, что от неё осталось — и гладил её по обугленному лицу, на котором ещё ярко светились фиолетовые чумные линии. Сама мать держала его за могучую шею и отказывалась падать на землю, но все понимали, что следующее движение кого-либо из присутствующих здесь станет для неё последним. Сёстры сидели в шоке, боясь куда-либо двинуться. Баден что-то невнятно шептал ей, а она лишь улыбнулась перед прощанием, и красная слеза упала на пол резиденции генерала. Стражники, наблюдавшие вместе с семьёй, не проронили ни слова. Они будто поняли, что сейчас произошло, и решили оставить своего командира в покое. Некогда нежная рука, в которой чувствовалась женская любовь и материнская забота, упала, подобно сухой ветке: именно на неё была похожа единственная видимая для Ингвильды часть её тела.       Баден, медленно выпрямившись, взял её на руки и направился к выходу — его глаза почернели от такого зрелища. Когда Ингвильда подошла к нему, тот лишь повернулся к ней, сказав единственную фразу: — Это всё твоя вина.       И удалился. Сёстры недовольно смотрели и на отца, и на Ингвильду, но старались ничего не говорить по этому поводу. За них это сделали глаза. И лишь старшая сестра, аккуратно взяв младшую за руку, повела её за собой. Её вид будто бы намекал на что-то, но в силу возраста Ингвильда не понимала. Она слепо шла за старшей сестрой.