Об этом птички напели

Малиново-жёлтый закат смешался с выцветшей голубизной неба, пронзил облака над широкой неглубокой рекой. Саймон Коллинз усмехнулся и сделал снимок. Каждый свободный вечер, когда его не задействовала команда геологов, у которых он работал фотографом этим летом, он приходил сюда, чтобы запечатлеть вечернее небо. Поймать тот самый момент, когда пропитанные алой закатной кровью облака становились густо-тёмными, а солнце падало за горизонт. Каждый раз небо было разным, но в тоже время одинаковым, и Саймон не уставал пополнять коллекцию. Это превратилось в своеобразный ритуал: прежде чем вернуться в арендованный дом к шумной компании и медовухе, необходимо пофотографировать. Небо отражалось в пенной тёплой реке, остро пахнувшей сырыми камнями и водорослями. Саймон отложил фотоаппарат и посмотрел на прибрежные берёзы с ивами. Страна берёз ― это первое, что он подумал, когда оказался в российской деревне и тут же улыбнулся собственной мысли. Он ненавидел вешать ярлыки, но только что сделал это. Правду говорят русские: человек может уехать из деревни, но деревня из человека ― никогда. В случай Саймона деревня легко заменялась на Логан, и поговорка от этого не теряла своего сакраментального смысла. Саймону казалось, что в нём навсегда останется частица городка, в котором он родился и вырос. Где бы он ни жил ― в Нью-Йорке, Лос-Анжелес, Франции или как сейчас в России ― Логан навсегда останется с ним. Словно впитался с молоком матери, въелся под кожу машинным маслом из мастерской старика Дункана и осел на губах поцелуями Маркуса. Волна воспоминаний яростно накатила на тщательно выстроенную плотину отчуждения. Саймон даже зажмурился, чтобы загнать обратно капли некстати нахлынувших воспоминаний. И так каждый чёртов раз: как только он оставался наедине с самим собой, прошлое начинало упорно стучаться в тщательно запертые двери. Саймон понимал, что приходя сюда и глядя на вилявшую в доисторические времена старицами реку, только будил лихо, но поделать ничего не мог. Да и не хотел. Будто находил в этом своеобразное удовольствие, словно бросал себе вызов: справится или нет с памятью. И всегда выигрывал, хотя в секунду слабости так хотелось проиграть. Саймон вздохнул, взял фотоаппарат, чтобы ещё раз просмотреть снимки. Он сидел на галечном берегу, и комары, попискивая, кружили вокруг. Следовало взять отпугивающее средство, но он так вымотался за день на жаре, что только мысль о том, чтобы прийти и сунуть горевшие огнём ноги в реку, поддерживала его на пути сюда. Скорее всего, геологи уже растопили баню, но Саймон не спешил. Он не находил особой прелести в том, чтобы париться берёзовым веником до изнеможения, а потом пить холодное пиво или медовуху. Вот просто пиво без бани ему нравилось, но в этой деревне на краю мира среди степей, реликтовых болот и берёзовых колков как такового водопровода даже не было. А Саймон ещё считал, что в Логане время остановилось в пещерном веке. Наверняка Рита, услышав от него про пещерный век, сощурилась бы нарочито презрительно и объявила, что командировки с отрядом Саймона ничему не учат и пора запомнить, что этот геологический период называется антропоген. А потом бы рассмеялась и щедро плеснула медовухи. И как всегда аккуратно, чтобы ни одна драгоценная мутно-янтарная капля не пропала зря. Саймон понимал, что надо подниматься и идти, но почему-то не спешил уходить с пустынного берега. В небе кричали соколы, а мелкие птахи щебетали в ивняке на противоположном берегу. Казалось, что время не властно над этим место, совсем, как в Логане, но сейчас это ощущение Саймону нравилось. Быть может, ещё и оттого, что за спиной возвышался крутой яр, обнажавший взгляду цветные слои пород ― всё, что осталось от далёкого прошлого. Рита с отрядом уже провела здесь шурфовку, набрав проб, но иногда возвращалась после дождей, чтобы поискать в осыпях кости мамонтов, шерстистых носорогов и оленей для коллег-палеонтологов. Саймону как-то раз повезло найти цельный зуб мамонта. Достав Риту расспросами, мешая английский и русский, он выяснил, как обрабатывать и препарировать материал и сам очистил ребристую шершавую поверхность окаменелости. Рита улыбалась и курила, сидя на походном стуле, а потом разрешила зуб потерять, что Саймон и сделал. Теперь обломок прошлого лежал у него в походном рюкзаке, откуда Саймон иногда доставал его и долго разглядывал. Было в этом зубе что-то монументальное и вечное, и иногда, засыпая, Саймон представлял, как мог бы ходить в прошлой жизни по цветущим степям за стадами бурых мамонтов. Иногда грёзах он даже был не один, вот только старался не пускать эту мысль дальше. Не думать о чёрных демонических глазах, смотревших на него с острого загорелого лица. Наверное, будь чушь о прошлых жизнях правдой, Маркус мог быть шаманом племени. Или лучшим охотником. Или вождём. В любом случае всегда ― лучшим. Звук шагов за спиной и шорох осыпавшейся земли заставил Саймона вздрогнуть и вынырнуть из размышлений. Раньше он просто представлял, как был бы с Маркусом, но сейчас, в отряде геологов и в деревне с говорящим названием Мамонтовка, старался жить настоящим. Просто жить, чему научился в Нью-Йорке, когда ночевал в верном «Форде» и курил самые дешёвые сигареты. Он уехал из Логана в девятнадцать лет, и вот уже четыре года колесил по странам. Даже выставлял свои фотографии в Нью-Йорке, а потом сорвался с места и поехал дальше. Словно его что-то гнало вперёд, заставляя менять города, а затем и страны. Шаги между тем раздались ближе, зашуршали кусты ивняка, и на берег вышла Рита Громова. Подтянутая, полногрудая, с короткими огненно-рыжими волосами, в камуфляжной одежде она выглядела очень юной. ― Вечер добрый, Саймон. ― Рита, хрустя галькой, подошла ближе. Она щурилась на закат, и в её карих глазах играли последние лучи солнца. ― Я присяду? Он кивнул, и Рита уселась на берег, подстелив куртку и скрестив ноги. Похлопала по карманам и вытащила пачку «Marlboro». Саймон усмехнулся: даже в глуши Мамонтовки Рита умудрялась курить любимые сигареты. Сигареты тут же оказались у него перед носом, и Саймон благодарно взял одну. Свои он оставил дома. ― Ты сбросил мне отфотографированный материал? ― Рита выпустила в остывавший воздух дым. ― Пожалуй, я даже поставлю тебя соавтором статьи ― твои снимки божественны! ― Спасибо, ― улыбнулся Саймон. Рита никогда не скупилась на похвалу, но слышать, что твой труд ценят, а творчество понимают, всё же было для Саймона тем, что он так до конца и не принял. Не сумел. ― Я пару лет как этим увлёкся, но уверен, что есть фотографы намного лучше… ― Но у нас есть ты, ― строго отозвалась Рита. ― И это ― главное. На твоих снимках породы живут. Я так и вижу, как мезозойские слои яра мешаются с четвертичными. И я снова в терминологию, ― она улыбнулась, отчего в уголках её больших глаз обозначились морщинки. ― Так же обезьянка била тарелками у меня в голове, когда ты про постановку кадра рассказывал. ― Мне казалось, что ты знаешь всё на свете. ― Саймону нравилось разговаривать с Ритой. Она хорошо знала английский, и её восточноевропейский акцент его совсем не смущал. Саймон неплохо подучил русский: как оказалось, у него всегда были способности к языкам, которые он не хотел или не мог раскрыть раньше. ― Нифига подобного! ― засмеялась Рита. Саймон ощутил пряный запах медовухи: Рита явно не теряла времени даром. ― Я не умею многое. Например, жить. ― А я думаю, что только ты и умеешь это делать, ― тихо произнёс Саймон. ― Ты ездишь в командировки, общаешься с людьми, понимаешь их. «А я и себя не могу иной раз понять». ― Хотелось бы мне в довесок понять ещё и себя. ― Рита затушила окурок и неожиданно взяла ещё одну сигарету. ― Мне уже тридцать четыре года, я доктор наук и побывала в трёх десятках экспедиций к чёрту на кулички, и довольна! Но как будто есть что-то ещё, то самое дурацкое из романов, которое надо понять, а я не могу. Как думаешь, я слишком много думаю, и мне стоит выпить спирт, или есть в этом что-то? ― Я думаю, что ты всё равно успешнее и удачливее меня, ― честно ответил Саймон. С Ритой можно было говорить обо всём на свете. С ней он не стеснялся быть собой. Она никогда не осуждала и не ругала, разве только за плохо сделанную работу. Тогда котлы в аду казались Гавайями. ― У тебя была персональная выставка. ― Рита протянула ему ещё сигареты. ― Возьми всю пачку, иначе я не прекращу. ― Что-то случилось? ― осторожно поинтересовался Саймон. Весь день Рита как будто не находила себе места, металась от шурфа к шурфу и смотрела вдаль странно влажными глазами. Словно хотела увидеть нечто за горизонтом. ― Ты сегодня сама не своя… ― Шестнадцать лет назад я в этот день поехала на свою первую практику, ― странно неискренне улыбнулась Рита. ― И эта ностальгия мучает. Как же иногда хочется вернуться в то лето, когда не надо было ничего решать, а главной заботой был злой начальник раскопок. Туда хочу, а не вот это вот всё. А ты бы хотел вернуться назад? ― Не во всё, ― честно ответил Саймон. ― В моём родном городе о каждом чихе узнавали ещё до того, как ты открыл рот. И чем лучше ты носил маску, тем больше мог делать. Я не умел. Спой мне, пожалуйста! ― Это вырвалось внезапно, Саймон сам не до конца осознал, как отважился попросить Риту спеть лично для него. Одно дело просить в хмельной компании, а другое ― вот так лицо к лицу на берегу на закате. ― Что спеть? ― Рита наклонила голову. В этот момент она показалась Саймону совсем девочкой, даже младше его самого. Она смотрела на Саймона, но казалось, не видела. Интересно, кого она высматривала в прошлом? ― Ту песню о поезде. ― В горле пересохло, а в груди разлился жар предвкушения, как всегда бывало перед тем, как Рита начинала петь. ― Понравилась, значит, ― отозвалась Рита. ― Хорошая песня. Рита глубоко вздохнула, подняла голову, глядя на возвышавшийся над ними яр, и запела. Саймон каждый раз ждал этого момента. Когда первые слова и звуки срывались с губ Риты, его накрывало. Сносило крышу посильнее травки и виски. Как будто он стоял на самом краю яра, норовил упасть, но что-то не давало ему этого сделать. Под ногами ― многометровый обрыв и река, а над головой ― бесконечное небо и птицы. ― …Когда уйдёт этот поезд на юг по нагим, по заточенным рельсам, чтобы было больней… Саймону было больно. С того самого момента, как четыре года назад он покинул Логан. А сбежал от себя ещё раньше, не дождавшись окончания выпускного бала. Патрисия и Маркус получили свои короны, а Саймон постоял в дверях и просто ушёл в ночь. А год спустя выкурил последнюю сигарету, опираясь на капот «Форда», и выбросил на дорогу скомканную пустую пачку. Два года они скрывали свои отношения. Саймон вздрагивал каждый раз, когда хлопали входная дверь или окна: ему казалось, что вот сейчас придёт Паркер со своими дружками и забьёт их с Маркусом до смерти, беснуясь и выкрикивая ругательства. Саймон плохо спал, и его сон сторожил Маркус. Видеть участие и поддержку в чёрных глазах под конец школы оказалось выше сил Саймона. Он боялся, что в следующий раз, когда он заглянет в эти омуты, на дне будет жалость. Учёба почти закончилась, а Саймон сломался на финишной прямой. Год с грехом пополам в пьяном беспамятстве проработал у Дункана, скопил немного денег и уехал на старом «Форде» в Нью-Йорк. Гнал по трассе, крепко сжимая руль. Словно за ним гнались призраки воспоминаний. А больше всего он боялся увидеть в зеркале заднего вида «Шевроле» Маркуса. ― Когда мой поезд отправится в путь ― электрический след по осенней высокой траве, ― я нареку его именем Ртуть, и расскажу обо всем, что гуляет в моей голове. И о том, как же страшно бывает в моей голове. По всему телу словно прошёлся тот самый электрический след. В его голове было действительно страшно. И в первую очередь для него самого. Сомнения, страхи, всё, что он затолкал подальше, вырывались наружу, словно каждое слово Риты вскрывало замок на двери памяти. ― Боги, как странно, как мучительно страшно, поверь мне, Меркурий, исключительно важно, чтобы мы не свернули, ибо много опасных там стрелок, поверь ― в моей дурной голове. Саймон усмехнулся. Дурная голова ― это про него. Маркус не раз говорил ему об этом, когда они лежали на узкой кровати и целовались. Саймон блокировал эти воспоминания, как мог, но сейчас они рвались наружу, обдавая то жаром, то холодом. Он помнил губы Маркуса ― уверенные и такие манящие, которые хотелось целовать и целовать. До боли в скулах и потери пульса. ― Мне не найти незаезженных рифм ― что отмечено на циферблате, исполнится в срок. В перронах Мемфиса высечен ритм, и увенчан секундами Элвис, немёртвый король… ― Рита пела, а в её карих глазах отражалось падавшее за обмелевшую реку солнце. Глаза Риты притягивали взгляд. В них не хотелось тонуть, она не вызывала в душе Саймона романтический трепет. Ведь его сердце было отдано другому. Да и Ритино ― тоже. Саймон не мог сказать, откуда у него такая уверенность, но что-то в голосе и облике рыжей, как огонь, Риты говорило о том, что она любила. И до сих пор любит. Только её избранник потерялся на бесконечных железных дорогах жизни. Рита была другой. Саймон не встречал таких в Нью-Йорке, а тем более в Логане. Одновременно со всеми и как будто отдельно. А пела так, что Саймон проваливался в странное небытие, откуда раз за разом его выводил только певчий голос. ―…Теперь уже поздно, я уже вечный житель железных дорог. ― Её голос взлетел, потонул в небе, а Саймон наконец смог дышать. Оглядевшись, он вдруг понял, что солнце село, да и вообще холодало. Он посмотрел на Риту: она закончила песню и рассеянно шарила по многочисленным карманам штанов в поисках пачки сигарет. ― Поздно, надо возвращаться, ― произнесла она, вставая и подавая Саймону руку. Тот миг с сомнением смотрел на маленькую мозолистую ладонь, а затем ухватился и встал. Его всё ещё трясло, и он плохо соображал. ― Как жалко, что темнеет, я хотела полазать по яру, провести незапланированный мониторинг. ― Я пока фотографировал, нашёл обломки костей носорогов, ― сообщил Саймон. Он мог собой гордиться: уже немного отличал гости ледниковых животных. ― Собрал в рюкзак. ― Молодец. ― Рита уже поднималась по высоким, выкопанным прямо в земляной стене яра ступенькам. ― Кстати, я совсем забыла тебе сказать! ― Она остановилась и посмотрела сверху вниз на Саймона. ― В дом в конце улицы вчера заехал твой земляк. Художник, приехал сюда на этюды, яр хочет писать. Девчонки наши уже забор слюной залили, пытаясь рассмотреть красавчика-американца. ― Понятно, ― не очень уверенно отозвался Саймон. Дыхание сбилось, сердце билось в горле: лестница была слишком крутой. Наверное, всё же не стоило так много курить. ― И что? ― Просто сказала. ― Рита уже была наверху, и её силуэт на фоне темневшего неба казался угольно-чёрным. Она раскинула руки навстречу свежему степному ветру, и Саймону подумалось, что Рита вполне могла бы взлететь. ― Саймон, будь ласка, сходи за медовухой! Эти забородевшие алкаши выхлебали всё, что я покупала! Всё, что нажито непосильным трудом, всё выпили… ― Рита улыбалась, а Саймон понял, что в очередной раз упустил культурную отсылку. Геологи показывали ему русскую классику кинематографа, но всё равно его знаний часто не хватало, чтобы понять некоторые вещи. Мамонтовка встретила Саймона пустыми улицами и тишиной. Не такой, как в Логане, а пахнувшей свежестью и хозяйством. Для Саймона здесь всё было в новинку, но он чувствовал, что мог бы немного побыть здесь с геологами. Без них он бы не рискнул. Странные, иногда потусторонние, словно Стивеном Кингом написанные, эти люди-не-люди вдохновляли, а фотографировать их за работой было одно удовольствие. Саймон неспешно брёл по гравийной дороге, высматривая на окнах домов пухлых плюшевых пчёлок ― знак того, что здесь продавали медовуху. Деревня была жива туристами, приезжавшими послушать про Ледниковую Принцессу ― загадочную даму из конспирологических легенд, да попить домашней медовухи. Саймона больше интересовало второе. Он уже шёл обратно, как вдруг понял, что так и ходил кругами вокруг домов, всё время останавливаясь возле того самого, где поселился американец. В не занавешенных окнах горел свет, но никого не было видно. Саймон стоял, прижимая к груди бутылку с медовухой, и ощущал, как в груди ворочался ком, а в голове зудела мысль: зайди. Поздоровайся и всё. Чего страшного. Он уже хотел подойти и позвонить в звонок на воротах, как вдруг сайдинговая калитка распахнулась, и жилец вышел на улицу. Бутылка со звоном разбилась, а тёплая жидкость окатила ноги Саймона, обутые в старые кеды. Он стоял, парализованный, и не мог принять, осознать, кого видел перед собой. Маркус смотрел на него так, словно перед ним был оживший мертвец. Или вернувшийся без вести пропавший. Саймон лихорадочно отметил, что за прошедшие годы тот стал ещё красивее, чем был. Кожу тронул загар, а тёмные волосы небрежно падали на лоб. Кончик пряди лес в глаза, и так хотелось подойти, прикоснуться, убрать мешавшие локон, очертить дрожавшими пальцами скулы… Но Саймон не мог даже пошевелиться. Не смел задышать и приблизиться. Казалось, что сделай он ещё один шаг, и Маркус исчезнет. Растворится в воздухе, а черти будут хохотать над удачной шуткой. Саймон уже делал шаг. Разрывался: уйти или остаться. Понимал, как правильно, и всё же поступил так, как хотело его сердце. Тогда один взгляд Маркуса решил всё. И шаг к двери стал шагом к двум годам… счастья? Саймон не знал, как назвать то, что у них было. Он любил ― до боли, до безумия и яростных криков, а Маркус ― тоже. Тогда Саймон сделал шаг, который всё равно привёл его к другому, когда он навсегда покинул Логан. И вот за сегодня он сделал уже не два, а сотни шагов. К Маркусу. И ни разу ― от него. Столько кругов намотал, что, наверное, на марафон хватит. ― Саймон? Ты не порезался? ― Голос Маркуса вспорол загустевший воздух, который со свистом устремился в лёгкие начавшего задыхаться Саймона. Только сейчас он понял, что стоит в луже впитавшейся в землю медовухи, с грязными ногами и в осколках. ― Саймон! ― Маркус… ― только и смог произнести Саймон. Тело вновь вернулось к нему и он сделал шаг вперёд. ― Кажется, всё нормально. Что ты здесь делаешь? ― выпалил Саймон, чувствуя, что покраснел. Ничего глупее он не смог сказать. И зачем только Маркус с ним разговаривает… Он должен ненавидеть Саймона за то, что тот исчез так внезапно и повёл себя после выпускного, как скотина. ― Я приехал на этюды, ― немного растерянно отозвался Маркус, но тут же взял себя в руки. ― Осенью выставка, и я должен её максимально разнообразить. Да и заказчик попросил что-то летнее и необычное. А ты… ― Фотограф у геологов. ― Саймону стало стыдно. Маркус, конечно же, всего добился в жизни. Зачем ему, тем более сейчас, такой неудачник и недоучка, как Саймон. Наверняка, это просто жест земляка и старого… друга? Возлюбленного? Или бывшего? ― Всё в порядке? Саймон моргнул и увидел прямо перед собой глаза Маркуса. Чёрные и бездонные с крупными влажными зрачками, они притягивали и не позволяли отвести взгляд. Усилием воли он посмотрел ниже. И увидел губы Маркуса: обветренные и такие выразительные. Словно и не было тех лет, что они провели порознь. Как будто на краткий мир время отмоталось назад, разрушились геологические слои, и Саймон с Маркусом снова подростки, снова в Логане в комнате, стены которой обклеены плакатами Трансформеров, Росомахи, Кристины, Нирваной и AC/DC. И всё так просто и одновременно сложно. Машины времени не существует, но Саймону казалось, что собственные воспоминания уносили его вдаль. Волна памяти сорвала дверь с петель, снесла тщательно выстроенную плотину. Сердце защемило так больно и радостно, что Саймон прикусил губу. У него уже был второй шанс. Редко кто в этом мире давал третий. ― Почему ты уехал так быстро? ― Маркус не дождался ответа на первый вопрос и задал второй. ― Я искал тебя в Нью-Йорке, но когда нашёл твоего соседа Ричарда, он сказал, что ты сорвался и уехал в Лос-Анжелес. Полетел туда, но ты уже отбыл во Францию. Я тогда заканчивал колледж и не смог сразу приехать… Саймон смотрел на Маркуса во все глаза. Маркус извинялся. Перед ним. Тем, кто его бросил. ― Я не ждал, что ты за мной поедешь, ― выдохнул он. ― И боялся этого. Но почему ты именно здесь? Как ты нашёл… ― Я увидел геологов на железнодорожной станции, ― глухо произнёс Маркус. ― Куча народу, казалось, будто цыганский табор переезжает. ― Он усмехнулся. ― Я был в Румынии и насмотрелся на них. А потом ваша рыжая начальница посмотрела на меня. Как в церкви говорили: встань и иди. И я поехал за вами. Как будто я знал, что там будешь ты. Может, зайдёшь? ― Не боишься, что жители деревни придут к нам с вилами и огнём? ― Саймон попытался пошутить, не в силах поверить, что Маркус здесь и говорит с ним. Словно не было этих четырёх лет порознь. ― Скорее тебя хватятся геологи, ― усмехнулся Маркус. Саймон сглотнул, не в силах оторвать взгляд от его губ. ― Я разбил бутылку с медовухой. Домой к геологам мне хода нет, ― в тон ответил Саймон, представив лицо Риты, когда он вернётся пахнущий мёдом и без напитка. ― Тогда тем более стоит зайти вымыть ноги. ― Маркус посторонился, пропуская Саймона. Он задержался рядом с Маркусом, казалось, на целую вечностью. Вдохнул полной грудью его запах: краски, солнце, шампунь, летний пот. Грудь Маркуса размеренно вздымалась под футболкой, обтягивавшей мышцы. Саймон мучительно хотел прикоснуться к нему, но не смел. Боялся, что теперь, после всего, он всего лишь друг. Не выгнали, пригласили, и на том спасибо. Саймон кривясь и вздрагивая, мыл ноги, а Маркус лил ему ледяную воду из ковша. Трава неожиданно приятно покалывала босые ступни, а бродившие на огороде куры создавали странный уют. Он понимал, что надо что-то сказать. Или сделать. Но сказать хотелось так много, что слова мешались в голове, толкали друг друга в горле. Но никак не подбирались нужные. Всё было неказистым и неловким. Не умел Саймон говорить красиво. Никогда не умел. Особенно о том, что лежало на сердце. ― Прости, что уехал, ― слова вылетели сами собой, но Саймон не жалел. Достаточно он уже тонул в жалости к себе. ― Оставил тебя одного… ― Каникулы не задались, ты прав. ― Маркус выпрямился и подошёл к нему вплотную. Саймон чувствовал на своих губах его горячее дыхание. ― Ты хоть позвонил матери, что с тобой всё хорошо, и ты не лежишь в канаве с проломленным черепом? Саймон отрицательно мотнул головой. Он так и не решился позвонить Мэри, её слёзы разорвали бы ему сердце. Он регулярно высылал ей деньги, но не был уверен, что банкноты не отправились в мусорное ведро. ― Она сделала ремонт, ― продолжил Маркус. ― Все полгода гадали, откуда у неё деньги, собирались даже жаловаться куда-то. Ну ты знаешь, как у нас в Логане. И знаешь… ― Не хочу про Логан, Маркус. ― Саймон решился посмотреть ему в глаза. Тонуть, так тонуть. Чтобы сразу. С пробитым черепом. ― Хочу про нас. «Если это мы ещё существует». ― Казалось бы, ты много сделал, чтобы нас не было, ― Маркус говорил, а Саймон ощущал, как слова градом падали в сердце. ― Но я тебя знаю. И чтобы ты там себе не напридумывал, я здесь. Ты здесь. Мы здесь. ― И, не дав Саймону опомниться, Маркус поцеловал его. Саймон соображал плохо. Так плохо, как будто накурился, напился и наслушался пения Риты. Он жадно ловил губы Маркуса своими, дрожавшими пальцами гладил его лицо и волосы. Прижимался всем телом, чувствуя горячую влажную кожу. Маркус целовал его, впивался, точно не мог насытиться. Они запнулись о ковш и, не удержав равновесия, повалились на траву. Саймон чувствовал лопатками холод земли, сминал пальцами траву, вырывая её с корнем. Гладил плечи и спину Маркуса и даже не заметил, как стащил с него футболку. Вдохнул полной грудью его запах. Хотелось дышать ещё и ещё, забирать у жизни каждый упущенный вдвоём вздох. ― Почему сейчас? ― прошептал он, утыкаясь носом в шею Маркуса и жарко целуя бьющуюся жилку. ― Почему так сразу? ― Ты хотел, как южная красавица, ждать положенное время? ― хрипло хохотнул Маркус, запустив пальцы в выгоревшие волосы Саймона. ― Мы и так столько лет потеряли. Я думал, что состарюсь прежде, чем найду тебя. ― Ты не мог найти меня в городах, но нашёл в Богом забытой деревне вообще в России, ― Саймон не мог поверить и надышаться. ― Что это за хрень такая? ― Быть может, судьба? Саймон глубоко вздохнул и вновь поцеловал Маркуса. Прижался к нему так тесно, чтобы в мире остались только они одни. И никого вокруг, только двое. Отныне он никуда не уедет один. Поезд его жизни добрался до станции. Их жизни.