Найти белую радугу

Себастьян

Не иди позади меня — возможно, я не поведу тебя. Не иди впереди меня — возможно, я не последую за тобой. Иди рядом, и мы будем одним целым. (Индейская мудрость)

Пустыня – та ещё обманщица. Вокруг, насколько хватает глаз, неизменный рыже-серый пейзаж без единого ориентира, и кажется, что машина еле ползёт. Но спидометр взволнованно сообщает, что мы едем уже под сто миль в час. А ещё здесь не чувствуется расстояния, оно воспринимается по-другому. Может казаться, что до случайного одинокого холмика или горы рукой подать, а на самом деле до них миль пятнадцать, а то и больше. Нам ещё повезло, что сейчас начало апреля и температуры не зашкаливают как летом. Ночью здесь будет даже холодно. Не хотелось бы ночевать посреди пустыни. Вскользь смотрю на своего пассажира. Он, кажется, задремал, забравшись с ногами на сиденье и привалившись плечом к двери. Наверное, за годы постоянных переездов научился спать в машине. Я вот не могу. Мне всё ещё кажется невероятным, что я, словно чувствуя что-то, вернулся в их номер и увидел, что он пуст. Что догнал их. И что этот сумасшедший не свернул себе шею, выпрыгнув из машины на полном ходу. Вижу, что ладони у него всё ещё кровоточат. Хреново. Надо продезинфицировать. Найти бы только чем. Замечаю вдалеке параллельно земле отблеск тонких нитей в четыре ряда, будто парящих в воздухе. И понимаю, что это забор из колючей проволоки, какие обычно ставят вдоль дорог, ограждая их от животных. Значит, мы опасно близко к асфальтированному шоссе. Резко выкручиваю руль и стараюсь ехать вдоль колючих нитей ограды, забирая вправо, обратно вглубь пустыни. Задремавший было Янес просыпается от крутого виража и инстинктивно выставляет руки перед собой. Ободранные ладони упираются в приборную панель, тормозя падение, и он шипит от боли. - Это что, пустынное ралли что ли? - Извини. Спать он больше не пытается, а начинает смотреть в окно. - Ты так уверенно едешь. Как будто знаешь куда. Здесь же всё … одинаковое. - Я вырос в здешних местах. Но на самом деле понятия не имею где мы. По моим ощущениям мы должны быть где-то рядом с Тонопой. И лучше бы мне понять где именно, потому что уже темнеет. А ехать ночью в кромешной тьме без дороги, наугад, просто опасно. - Здесь всегда так? Мне даже не надо расшифровывать это «так». Сам не замечаю, как начинаю рассказывать Янесу о своей жизни в Тонопе и об этих местах. Он, если и не слушает, то не прерывает мой монолог. Потом боковым зрением замечаю, что он смотрит на меня. Не отрываясь. Но я не замолкаю и не смотрю на него. Чтобы обезопасить себя. Иначе то, что мы начали сегодняшним утром в ванной его номера, завершится прямо в этом фургоне посреди пустыни. И я боюсь этого, как никогда и ничего не боялся в своей жизни. После всех этих лет моё наваждение так близко от меня – протяни руку и возьми. Но меня пугает то, что случится, если я всё-таки решусь. Поэтому я продолжаю говорить. Каждое воскресное утро мы с отцом загружали старенький пикап разной снедью, упаковками бутилированной воды и табака, а также пакетиками с кожаными отрезами, бусинами и перьями для мокасин и ловцов снов и отправлялись к трейлеру Мочо у Серебряного холма. Ехать на юг по 95-му шоссе приходилось около получаса. Затем наш пикап съезжал на старую боковую дорогу с разбитым асфальтом, которая когда-то вела к серебряным приискам. Но подземная жила истощилась много лет назад, шахтерский посёлок со временем опустел и превратился в один из многочисленных городков-призраков, каких немало в невадской пустыне. И только на обочине разбитой дороги вызывающе торчал старый рекламный билборд, зазывающий шахтёров отдохнуть в борделе «Голые цыпочки» и снабжённый соответствующими изображениями упитанных девушек в стиле пинап. Не знаю, было ли шахтёрам по карману… Тут я замолкаю на полуслове и торможу. Передние колёса фургона застывают прямо на полузанесённом песком растрескавшемся асфальте. Дороги уже почти не видно, только хорошо присмотревшись можно различить её остатки под рыжей пылью. Наверное, я и был последним кто по ней проезжал. Семь лет назад. Ровно столько я сюда не возвращался. Но билборд на месте и «цыпочки», хоть и ещё больше выцветшие от долгого пребывания под безжалостным солнцем, всё так же обещают неземные удовольствия. Если они были срисованы с настоящих девушек, то моделям сейчас, наверное, уже за семьдесят. - Что случилось? - Я знаю где мы. Там, за этим холмом, трейлер Мочо. - Кого? - Мочо. Я же говорил, индеец шошон, мой друг. Мы остановимся у него на ночь. Трейлер всё там же, на самом отшибе шахтёрского посёлка в дюжину приземистых домиков, пустующих уже не один десяток лет. И здесь нет сюрпризов. Но никаких следов Мочо – вот это уже странно. Внутри трейлера всё без изменений и совершенно очевидно, что он ещё обитаем. - Твой друг что, не запирает дверь? – недоверчиво произносит Янес. - Думаешь, здесь есть от кого? – поднимаю я брови. – Да и потом, у шошонов нет замкóв. - Какие замечательные люди – никаких закрытых дверей. Мне это нравится, - уголок его рта слегка изгибается. Я прямо зависаю на этой полуулыбке. Теперь, когда мы вдвоём в этом узком закрытом пространстве я неотвратимо быстро теряю выдержку, которую мне удавалось сохранить во время нашей поездки. Мне надо срочно чем-то себя занять, иначе я начну делать то, что делать не надо. И я развиваю бурную деятельность по изучению содержимого шкафчиков в крохотной кухне, поиску аптечки для ссадин на ладонях и какого-нибудь источника освещения, когда обнаруживаю, что электричества в трейлере нет. И это чертовски трудно – не встречаться с ним взглядом и не прикоснуться случайно, протискиваясь мимо. Янес тоже как-то примолкает и только следит глазами за моими передвижениями. Под его взглядом напряжение растёт в геометрической прогрессии. Наконец я обнаруживаю и зажигаю электрический фонарь, дающий мягкий жёлтый свет. А когда нахожу аптечку и протягиваю ему бутылочку с дезинфектантом, мне приходится постараться, чтобы не дать дёру обратно в припаркованный на улице фургон. Моя чаша чувств близка к тому, чтобы перелиться. А Янес Доллер держит над её поверхностью наполненный до краёв кувшин. Осталось влить всего лишь две-три капли. - Себастьян…, - это первая. Моя рука, протягивающая бутылочку, начинает дрожать. - Посмотри на меня. Пожалуйста, - вторая и третья. - Ты ведь хочешь мне что-то сказать? – да теперь он весь чёртов кувшин туда опрокинул! Хочу что-то сказать?! Слова извергаются из моего рта бесконтрольно, и я уже не могу остановить этот поток откровения, вплеснувшийся через край. Хочу ли я сказать?! Сказать о том, как я гладил его лицо на глянцевой бумаге и охреневал от того, что со мной происходит? О том, что я хотел парня с фотографии так, как не хотел никого за всю свою долбанную жизнь? О том, как смотрел в мёртвые глаза того мальчика-стажёра и чувствовал не ужас, а облегчение, оттого что это не те, другие, цвета невадского неба? О том, что нарушил приказ и поставил под удар свою карьеру, а может даже и жизнь? О том, что он – моё помешательство и проклятие? Кажется, в конце я уже ору. И почему-то держу его обеими руками за шею, а большие пальцы почти смыкаются на его горле. - Я всё-таки задушу тебя, - хрипло обещаю я и не узнаю свой дрожащий голос. - И прикопаю здесь. Никто никогда не узнает. И я освобожусь от тебя наконец. Но он не сопротивляется. Наоборот. Он делает шаг навстречу, ещё плотнее вжимаясь горлом в мои пальцы. - Давай! Так мы оба уладим разногласия с нашей совестью! Меня начинает трясти. От того что он так близко и от того, что это переполняет меня настолько, что я почти не могу дышать. - Только сначала, - он твёрдо смотрит мне в глаза, но его пальцы уже ведут вниз язычок молнии на моих брюках, - сначала ты меня наконец трахнешь! Потому что если ты этого не сделаешь, то будешь мучиться не год и даже не пять лет, а всю свою оставшуюся жизнь! Всё, он взломал меня. Зашёл через заднюю дверь, смёл к чертям всю защиту, которую я так неумело выстроил, и теперь у него есть доступ ко всем моим скрытым файлам. Это выше меня. Я сдаюсь. И впиваюсь в его рот. Его поцелуи как текила – обжигают холодным пламенем, но по венам от них течёт настоящий огонь. Его касания, кажется, проникают под кожу и растекаются под ней жаркими волнами острого наслаждения. Его нетерпеливое желание сводит с ума, когда он, торопливо расстёгивая пуговицы моей рубашки, подталкивает меня вглубь трейлера к предполагаемой спальне. Вот чего у Мочо нет, так это кровати. Только большой, пахнущий травами матрас на полу, вокруг которого развешаны ловцы снов. На него и толкает меня Янес. А потом падает рядом на ворох искусственных шкур. И я теряюсь в его губах, руках, в его вкусе, в его твёрдости. Теряюсь в его стонах, повторяя их эхом; в запахе его кожи, вдыхая его порами своей; в его тесноте, врываясь внутрь его тугого тела. Я теряюсь в нём. Эта ночь для меня – большее откровение, чем весь вместе взятый опыт моей тридцатилетней жизни. А шесть лет моего мнимого помешательства наконец переходят в абсолютную уверенность – теперь я официально и бесповоротно сошёл с ума. И моё безумие – он. Дыхание перехватывает лишь на мгновение, когда я кончаю в него, и я вижу перед глазами ослепительно-белую дугу. А когда возможность дышать возвращается, он со стоном срывается следом за мной. И каждый спазм, который я чувствую, находясь внутри него, заставляет белую дугу перед моими глазами взрываться разноцветными всплесками. Мы лежим на шкурах в тускнеющем свете фонаря, всё ещё сплетённые телами. Ловцы снов слегка колышутся от едва ощутимого потока прохладного воздуха из окна. И я хочу, чтобы никогда не наступал рассвет. Чтобы ловцы снов поймали его. Чтобы он попался в эту паутинку хитро сплетённой Мочо лески, а молитвенные бусинки сожгли бы его дотла, как плохой сон. Только рассвет всё равно наступает. Я уже вижу через открытую раму окна его первые светлые полосы в небе. Янес сворачивается калачиком у меня под боком и бормочет: - Холодно. Я наклоняюсь к его лицу и тихонько спрашиваю: - Закрыть окно? - Не надо… не закрывай…, – он уже почти спит. - Просто сверни… До меня не сразу доходит. Ох уж эти компьютерные гении. Я целую его светлую во всех смыслах голову и натягиваю одну из шкур на его голое плечо. Потом тянусь за одеждой. Я сейчас точно не засну. Мне надо подумать. Выхожу на крыльцо и едва не получаю инфаркт. Мочо сидит на большом камне прямо напротив ступенек, опершись подбородком на ствол карабина. Позади него пустынным жуком застыл джип Дефендер. Это объясняет его отсутствие. Хотя я даже не услышал, как он подъехал. Ну, занят был, м-да. - Рад тебе, Се-Басти. Ты сменил машину? Мы не виделись несколько лет, а он приветствует меня, будто вчера расстались. - Рад тебе, Мочо. Не сменил, а так, позаимствовал. А ты, смотрю, больше не ходишь пешком? - С тех пор, как ты уехал, никто больше не привозил мне вирджинский жёлтый табак, – разводит руками Мочо. - Надо же было как-то его доставать. Кстати, хочешь? Мы закуриваем. - Ну и как оно? – Мочо пускает колечки дыма. – Всё ищешь? - Кажется, уже нашёл, – признаюсь я, и это – окончательная капитуляция. Потом посвящаю его в общих чертах в нашу историю. На мою крайне затруднительную ситуацию Мочо замечает: - У белого человека слишком много начальников, Се-Басти. Как всегда попадает в точку. Утро уже выкрашивает жёлтым небо на востоке, когда мы завтракаем, и я наконец перевязываю Янесу ладони, несмотря на его протесты. Мочо не говорит ни слова о Янесе. Но посматривает на меня, будто изучает. Наверное, пытается понять, как это моя белая радуга вдруг застряла в голубом секторе. Да я и сам не знаю как. Но застряла накрепко. Как бы там ни было, Янес тоже получает свою порцию индейской мудрости от Мочо. Он кладёт свою тёмную морщинистую руку Янесу на плечо и напутствует: - Если тебе есть, что сказать, deaipede*** , поднимись, чтобы тебя увидели. Мы выезжаем в Рино на джипе Мочо. Фургон оставляем у его трейлера. Едем параллельно 95-му шоссе, не приближаясь к асфальтированной дороге. Я ничего не знаю о ситуации, возможно нас уже ищут, поэтому лучше не рисковать. Мы молчим. О прошлом мы всё сказали друг другу этой ночью. А говорить сейчас о будущем – это как пытаться ходить по снегу, не оставляя следов. Через пару часов мы доезжаем до дороги, ведущей к Рино. Горная гряда Сьерра-Невада уже отчётливо видна впереди, Рино находится в долине на её склоне. Теперь ехать можно только по шоссе. Прежде чем выехать на дорожное покрытие, Янес просит остановить машину. - Ты не обязан этого делать. Но если довезёшь до Рино, скажу спасибо. Потом ты можешь поступать как считаешь правильным. Только дай мне немного времени. Это всё, о чём я прошу. Провожу в два мазка по его щеке, подушечка большого пальца задевает бороздку на губе. Не отвечаю. Завожу мотор и выезжаю на асфальт.