Геллерт — похититель Рождества

Рождественский бал в Хогвартсе — событие, которого ждет каждый студент, жадно зачеркивая дни в календаре и по сто раз проверяя, все ли детали лучшего костюма или платья на месте. Рождественский бал проводится в последнюю неделю перед праздником. В этом году бал был назначен на двадцатое число. Геллерт не знал, где спрятаться. Пробовал запереться в кабинке туалета — в соседнюю пришли трахаться. Зашел в совятню — на него дважды насрали. По коридорам ходить было невозможно — там стоял невыносимый ор студентов, забывших о дисциплине в честь праздника. В гостиной и спальне творился неописуемый ад. В итоге Геллерт лежал на кровати, делая вид, что читает учебник, стойко игнорируя наряжающихся и вспоминающих, как танцевать, сокурсников. А также назойливые мысли об Альбусе, не желающем идти с ним на бал из-за брата. В предыдущие года Дамблдоры покидали школу одними из первых, не оставаясь на рождественские мероприятия, Геллерт же просто на бал не ходил. Сейчас у него, наконец, появилась возможность хоть немного порадоваться Рождеству, и кто бы, вы думали, разрушил его розовые мечты? Аберфорт Дамблдор. Вот неожиданность. Where are you Christmas? Why can’t I find you? Why have you gone away? Where is the laughter You used to bring me Why can’t I hear music play? My world is changing I’m rearranging Does that mean Christmas changes too?* Геллерт напевал песню в опустевшей за десять минут до начала бала спальне. Песня эта всегда странным образом успокаивала его, несмотря на ее грустный мотив. Если есть человек, которому в голову пришли такие строчки, значит, Грин-де-Вальд не одинок в своем отношении к Рождеству. Песня словно была написана для него, буквально озвучивала его мысли, поэтому и нравилась слизеринцу. Также по непонятной причине она позволяла представлять не желающего сегодня выходить из башки ангела почти без раздирающей сердце боли. Почти. — Зацени мой костюм, такого ты еще не видел! — словно из-под земли выпрыгнувший Вальмон возник перед кроватью Геллерта и принялся вертеться из стороны в сторону. Грин-де-Вальд скептически поднял бровь. Вообще наряжаться сказочными существами на Рождество необязательно, но большинство волшебников не упускало возможность развлечься и посостязаться друг с другом в оригинальности. Француз был одет в довольно откровенный наряд, словно сшитый из травы и листьев. На обнаженную грудь свисали гроздья винограда, на шее красовалось ожерелье из желудей. Удлиненные и заострившиеся уши Вальмона торчали из-под искусственных серебристых волос, ниспадавших почти до пояса. — Я думал, ты будешь оленем, — заметил Геллерт. — Костюм оленя пришлось пожертвовать Эммету, — отмахнулся француз. — Я теперь эльф! — Ты в курсе, что у эльфов нет хвостов? — Это дополнение к образу, — не растерялся Вальмон. — Дополнение к образу? Ты похож на злую белку. Француз придирчиво глянул на пришитый к поясу пушистый хвост и, чуть помедлив, оторвал его. — Не все авторские решения удачны, — заявил Вальмон, отшвыривая хвост. — У меня в чемодане лежит отменный костюм Санты, ты должен его надеть. — Я не иду на бал. Вальмон скрестил руки на груди. — Геллерт Грин-де-Вальд, я не позволю тебе в шестой раз в одиночестве плакать в подушку, пока вся школа веселится. — Я не собираюсь веселиться и я не плачу в подушку. — Я могу потанцевать с тобой вместо засранца Альбуса, — самоотверженно сказал француз. Он был в курсе разговора, состоявшегося в гостиной Гриффиндора. Геллерт хмыкнул. — А кто потанцует с Шерри? Вальмон, поверь, мне будет куда лучше в гостиной. Принеси пару пирожных с бала и подставь подножку Аберфорту, с кем бы не танцевал этот фригидный тип, и ты обеспечишь мне праздничное настроение. — Я могу остаться с тобой, — неожиданно серьезно сказал француз. — Ты не обязан… — Я обдумал то, что ты сказал… Этого еще не хватало. — Нет, — Геллерт хлопнул ладонью по столу. — То, что я сказал, было ошибкой. Ты ничего мне не должен, ясно? Я не стану красть у тебя Рождество. — Гел… — Иди, — скрепя сердце, сказал Геллерт, хотя больше всего ему хотелось, чтобы Вальмон остался. Но француз без лишних разговоров ушел, осуждающе покачав головой. Когда долгожданный бал наступил, Геллерт почувствовал нечто вроде облегчения. Которое, он это знал, обречено рано или поздно смениться отчаянием. Тем не менее, слизеринцу стало лучше от зловещей тишины, охватившей всю школу. В гостиных не звучал смех и детские голоса. Лестницы и коридоры были абсолютно пусты. Все, даже привидения, ушли на праздник, оставив Геллерта наедине с мрачными мыслями. Во время бала Грин-де-Вальд имел обыкновение разгуливать по этажам, наслаждаясь чувством свободы и одиночества, чувства, будто он остался один на свете. Теперь нет причины сокрушаться и грызть локти от зависти, ведь никто не отмечает Рождество. Не осталось ни одного счастливого, улыбающегося лица в этом мире, ни одной семьи, способной вспомнить о главном семейном празднике. Улыбался только Геллерт, пока ноги сами несли его в гостиную Гриффиндора. Это было глупо, но он надеялся перехватить Альбуса и еще раз попытаться уговорить его пойти с ним на бал. Надеялся, что педантичный Дамблдор вернется в гостиную за каким-то непостижимым образом забытым галстуком или запонкой. Но, конечно, Альбус давно веселился на балу, если, конечно, Аберфорт ему это позволял. Геллерта передернуло. Назвав пароль, он вошел в гостиную и быстрым шагом прошел мимо елок в спальню шестикурсников. Гирлянды были на месте. Лампочки перемигивались разноцветными огоньками, неустанно меняя цвета. Это выглядело так безвкусно, так аляповато, так… …так невероятно красиво. Геллерт засмотрелся на зрелище, которого тщательно избегал в течение семи лет, с самого первого Рождества без родителей, того ужасного Рождества, проведенного в компании глуховатой тетки, сухого печенья, во всю мощь орущего телевизора и чувства, что он никому на этом сраном свете не нужен. Папа вешал гирлянды всего один раз, в последний Сочельник, который семья Грин-де-Вальд провела вместе. Геллерт пытался помочь, но папа строгим тоном сказал, что это опасно. Потом, смягчившись, пообещал, что позволит Геллерту самому повесить гирлянды на следующее Рождество. Прошло семь лет, а следующее Рождество так и не наступило. Он помнил. Помнил, как те гирлянды сияли разными цветами, отраженными в круглых шарах, висящих на елке и казавшихся маленькому Геллерту необъятно большими. Геллерта распирало от гордости, он считал, что ни у кого больше не найдется таких ярких гирлянд. — У Альбуса нашлись, — прошептал слизеринец, и стенки горла сжались. Слезы текли по щекам. Геллерт боролся с ними, но через считанные секунды оказался сидящим на кровати, стискивающим волосы и в голос рыдающим слабаком. Он редко предавался саможалению — фактически раз в год, в рождественскую неделю. Лишь тогда он позволял себе кричать во все горло и посылать к дьяволу несправедливый мир с его гребаными праздниками. Он мог рисовать иллюзии, мог сентиментально называть друзей семьей, но не делал этого, так как знал — никто из школьных знакомых, ни Вальмон, ни даже Альбус не вспоминал его в рождественскую ночь. Каждый проводил время со своими родными, каждый веселился, уплетая пудинг за обе щеки, или смотрел трилогию «Сочельник», и на Рождество Геллерту в их жизни места не было. А если следовать ебанутой мантре «Рождество есть семейный праздник», они ему не семья. В «Сочельнике» была трогательная сцена, в которой брат и сестра вспоминали, как отмечали Рождество в детстве. Сцену Геллерт всегда проматывал, потому что знал — и Альбус, и Аберфорт, и Ариана при просмотре этого момента думают об одном и том же. Они ничего не говорят друг другу, даже не переглядываются, но в мыслях каждого клубятся одни и те же, совместные воспоминания. Это вымораживало Геллерта сильнее всего. Его в принципе раздражал факт, что у братьев Дамблдор есть что-то общее, но осознание, что проведенные с Аберфортом и Арианой моменты Альбус вспоминает с теплотой… — Мать твою. Геллерт вскочил, как ошпаренный. Сердце бешено колотилось от гнева. Полностью утратив контроль, он принялся срывать гирлянды со стены и окна, издавая звериные рыки. — Ненавижу! Гребаное! Рождество! — кричал слизеринец, швыряя гирлянды на пол и отфутболивая их прочь от себя. Покончив с иллюминацией в спальне Альбуса, Геллерт решительно направился в комнату семикурсников. Кровать врага Геллерт узнал без затруднений — над ней висели огни, при виде которых слизеринец торжествующе расхохотался, как безумец. С особым наслаждением он сорвал гирлянды Аберфорта и бросил их возле постели. Слизеринец уже раздумывал, не подпалить ли кровать, но сделал неосторожный шаг, запутался ногами в гирлянде и упал, больно ударившись об пол. Обхватив затылок обеими руками, Геллерт со стоном перевернулся на бок. Взгляд сфокусировался на чем-то черном, лежащим под кроватью Аберфорта, чем-то, по форме напоминающим сосуд. И чем дольше слизеринец всматривался в сосуд, тем меньше внимания он обращал на боль, а вскоре и вовсе перестал ее чувствовать. Дрожащими пальцами Геллерт вцепился в неожиданную находку. Увидел руны, выгравированные на боку сосуда. И впервые за прошедшую неделю Грин-де-Вальд искренне улыбнулся.