Нам весну вернет

3. Кайя. Зимний Чертог, Лапландия

* * * «...снежные виттры, как уже говорилось, злы и коварны — равно как и их повелительница, ледяная госпожа, имя которой мне вызнать не удалось. Они живут на бескрайних северных просторах, пляшут и поют с метелями, вызывают злые бураны, но порой, когда заскучают, летят к людскому жилью — вредить добрым христианам. Прикосновение виттры сулит смерть живому существу, будь то человек или зверь. Являются они и в сны смертных, и тогда тот, кого избирает виттра, не просыпается более никогда. Снежные виттры любят облики людей, как сами люди любят праздничные одежды, и потому...» (Из записок отца Иакова, безвозвратно утерянных после его казни) * * *

По ледяным плитам, которыми был выложен пол Зимнего Чертога, плясала поземка. Белые вихри скручивались, рассыпались и собирались снова — снежные малыши-ветте забавлялись, пока хозяйка не обращала на них внимания. Высокая госпожа Снёфрид не любила бессмысленного веселья и за то могла лишь взмахом рукава заставить их обратиться мелкой снежной крупой — и тогда они очень, очень нескоро собрались бы заново, нескоро бы стали прежними. Но сейчас у госпожи хватало других забот, и ветте смеялись, гонялись друг за другом, избегая лишь приближаться к ледяному трону повелительницы — и к его подножию, у которого замерла одинокая девичья фигурка. Малышам-ветте было не жаль ее. Она провинилась. Безымянной снежной виттре казалось, что буквы похожи на льдинки. Они падали на гладкий сверкающий пол и разбивались, не успевая сложиться в слова. Она смотрела на то, как они рассыпаются в пыль, как пыль превращается в легкую поземку, крутящуюся у ее белых сапожек. Она не разбирала слов, но слышала гнев и обиду, бьющиеся в них, понимала мысли Ледяной госпожи, так и не соизволившей спуститься с высокого снежного трона к одному из своих созданий. Снежная виттра, которую когда-то звали Кайя Линд, стояла подле самой нижней ступени, не поднимая глаз, и слова высокой госпожи продолжали падать и разбиваться у ее ног. Слово — льдинка. Слово — льдинка. Динь-динь. Звон становился музыкой, музыка — песней, но никто ее не слушал и не запоминал. — Как ты смела выйти без моего слова, — тем временем говорила госпожа Снёфрид и хмурила ломкие белые брови, — как ты смела переступить порог лесного дома, в который тебя не звали? Что я теперь скажу Высокому лорду? Безымянная снежная виттра не произносила ни слова. Госпожа никогда не требовала ответа — она отдавала приказы, карала и миловала, но не разговаривала с теми, кто был ниже нее. Она задавала вопросы, но ей не было дела до оправданий и объяснений. Когда госпожа договорит — что-то решится, а пока оставалось молчать и ждать. Хотелось смахнуть с ресниц застывшие слезинки, но она не решалась — льдинки упадут на пол, зазвенят, прервут речь Высокой, и тогда... о, лучше не знать, что будет тогда. Среди снежного народа ходили разные слухи о судьбе тех, кто разгневал госпожу, и все они были пугающими даже для навеки замерзших созданий. Поэтому та, что этой долгой ночью вспомнила свое имя — Кайя Линд, Кайя Линд — замерла, не осмеливаясь шелохнуться, и боялась даже глаза поднять к ледяному трону. — Как смела ты угрожать жизни того, кто хранит покой нашего народа? — голос госпожи Снёфрид приближался, будто бы она и впрямь поднялась с трона и начала спускаться вниз по широким заснеженным ступеням, и стук ее каблуков гулко отдавался под сводами Снежного Чертога, и белоснежные одежды, расшитые сверкающими камнями, шуршали, касаясь камня и льда. — Кем ты себя возомнила, маленькое зимнее дитя? Виттра сцепила пальцы. Никогда еще госпожа Снёфрид не обращалась к ней — так, да что там — она никогда не слышала, чтобы она называла кого-то — так. Хватало одного слова — «ты». Она по-прежнему смотрела в пол и видела то, во что не могла поверить — широкий подол платья госпожи, растекающийся по камню, чуть-чуть не доходя белых сапожек самой виттры. И она, решившись, подняла взгляд. Госпожа Снёфрид смотрела прямо на нее. Она стояла, скрестив руки на груди — на пальцах мерцали серебряные кольца, подернутые вечным инеем — и рукава, украшенные белым мехом северных зверей, спускались до самого пола, и по плечам стекали тяжелые голубоватые косы. Она была прекраснее всех ледяных статуй ее дворца — и ужаснее всех чудовищ снежных просторов, что подчинялись ее слову. Смотреть на нее — было все равно что смотреть на солнце, которому под силу растопить любое снежное создание. Виттре хотелось закрыть лицо руками и бежать — будто бы над ней все еще были властны смертные страхи — но ноги ее словно приросли к промерзшему камню. — Дитя, — улыбнулась госпожа Снёфрид, — не пугайся. Мы, дети льда, никого не должны бояться. Скажи, зачем ты оставила Зимний Чертог? Что позвало тебя выйти отсюда? Будь честной со мной, прошу. Виттра не должна была отвечать. Что-то внутри нее отчаянно кричало: «Нет, нет, молчи! Не произноси ни слова, сохрани эту тайну любой ценой!» Она должна была потупить взгляд и сказать: «Мне было голодно, госпожа, мне было тоскливо, я стремилась к теплу, я... не виновата, госпожа». И клясться, что все так и есть, что она не лжет ни единым словом. Но в ее груди с хрустом ломался лед — и она не смогла сдержаться. Осколки кололи изнутри — и таяли, и обращались кипящей водой, и та жгла так, что не было сил терпеть. — Я знаю свое имя, — выговорила снежная виттра, вспомнившая, кто такая Кайя Линд, — я хотела увидеть брата. И я увидела его! Помню, кто я, и помню, кто он. Лед ломается. Улыбка не сошла с лица госпожи Снёфрид — нет, она стала только шире и радостнее. Она наклонила голову набок, и в ее короне заискрились камни, истинной цены которым не знал никто — даже самые верные слуги ее. Зимний Чертог замер — утихли смешливые ветте, смолк вечно воющий за стенами ветер. — Вот как, — глаза госпожи льда стали еще ярче, засияли ровным голубым светом, и платье ее начало переливаться, как северное сияние над бескрайними снежными равнинами, — значит, ты помнишь имя. Но при этом забыла, что можешь убить живого одним прикосновением. Особенно того живого, который впустил тебя в свои сны. Ты хотела его погубить, малышка? — Нет, нет! — Кайя отчаянно замотала головой, сжала бледные бескровные руки. — Не хотела! Я... хотела его увидеть, потому что... я помню его. Я... — Если ты еще раз приблизишься к нему, он умрет, маленькая, — в голосе госпожи звенело что-то странное, что-то такое, что пугало виттру больше, чем ласковая улыбка. — Мы потеряем того, кто — ты же помнишь? — хранит наш покой, того, чей серебряный меч может прервать жизнь одного из нас навсегда, но ты, ты потеряешь намного больше. Ты убьешь того, кого вспомнила. Весна пройдет, и настанет... другое время, и лед больше не будет ломаться в твоей груди. Потерпи. У каждого бывает первая весна... — Что такое весна? — спросила Кайя, не ожидая ответа. — Весна... — госпожа Снёфрид пожала плечами. — Это память. Это тающий лед. Это... ты узнаешь, маленькая виттра, и даже ее переживешь. Надеюсь, и твой брат — тоже. Но если ты снова покинешь Чертог — я ничего не могу тебе обещать. Господин Экзекутор, которым стал тот, кого ты знала и любила, умрет — а тебя запрут в казематах под Старым Городом. До следующей зимы — и сна тебе никто не даст. Подумай об этом. А теперь уходи. Я найду, что ответить Высокому лорду. В этот раз. Виттра моргнула — и Зимний Чертог закружился вокруг нее, рассыпался ледяными осколками, и те сложились было в какое-то слово, но она не успела прочесть его. Она стояла посередине белой равнины, и над головой ее бушевала метель, пела и выла на разные голоса — и тогда она вскинула руки и взлетела, и другие виттры увлекли ее в бесконечный снежный танец над промерзшими насквозь землями госпожи Снёфрид.