Нам весну вернет

4. Ульрика Вазастан, Стокхёльм

* * * «... у подножия былой Горы жила благочестивая женщина, и было у нее семь сыновей и одна дочка. Ангел явился к ней и встал на пороге, и сказал — благословлю твоих детей, милая фру, ибо господь наш с любовью относится к твоему народу.../неразборчиво/ А дочку женщина спрятала, потому что была та уродцем, народившимся на свет с хвостиком. И тогда ангел разгневался... /неразборчиво/ ...назвали хюльдрой /неразборчиво/, первой своего рода». (все, что осталось от легенды о происхождении хюльдр, записанной первым грамотным гримом церкви Святого Николая с человеческих слов) * * *

Ульрика заперла дверь, положила ладонь на засов, запечатывая дом простым, но надежным заклятием. Сегодня она не ждала гостей. Она помедлила, вслушиваясь в звуки шагов на лестнице — Герд спускался быстро и шел легко, значит, и дорога его обещала быть доброй. Но вот добром ли встретит его херр Алан — это ей открыто не было. Хюльдры никогда не умели гадать — разве что смеяться над доверчивыми смертными, открывать им тайны, которые ничего не стоили и развеивались так же легко, как обманное золото альвов. Ульрика вздохнула — сегодня ей, как никогда, хотелось предсказать будущее, взять и узнать, что расскажет херр Алан. Но ей было лучше прочих известно, что такое предвидение обходится дорого, и расплата придет нежданно. Она вымыла чашки и блюдца, и вытерла их насухо, и расставила по порядку. Ульрика любила свой дом, вросший корнями в этот яркий, разноцветный кусочек людского города Стокхёльма — и тот отвечал ей полной взаимностью. Вот и сейчас посуда замерцала, заискрилась, будто кто-то невидимый осыпал ее звездной пылью, и хюльдра засмеялась. Дом любил развлекать ее, двести тринадцатую своего рода, как и веселил двести двенадцать сестер. Она погладила ладонью теплую стену и бросила случайный взгляд на оконное стекло. И замерла. Из чистой-чистой, вымытой до прозрачной невидимости глади на нее смотрело бледное и узкое лицо альва — Высокого лорда Алана, главы Совета, Первого в Ясном Зале. И глаза его светились недоброй синевой, и тонкие брови хмурились, сходясь на переносице, и губы были плотно сжаты — то ли от злости, то ли от отчаяния. Ульрика шагнула навстречу, не в силах отступить, отвести взгляд. Высокий лорд никогда не являлся просто так — и сейчас ей хотелось проклясть себя даже за само желание узнать, что скажет и сделает альв. «Вот он, собственной персоной — ну так спроси, о чем он думает! Вдруг он возьмет да и расскажет? А ты потом думай, как это забыть...» — Фрёкен Ульрика, двести тринадцатая своего рода, — Алан учтиво наклонил голову, как он делал всегда — даже перед тем, как отдать Господину Экзекутору приказ убить. Альвы превыше всего ценили вежливость. — Прошу простить меня за вторжение. Лед ломается, если ты понимаешь, о чем я говорю. В такие времена становится не до хороших манер. Лед ломается, защиты рушатся, дорогой сна к нам является... Что к тебе явилось сегодняшней ночью, фрёкен Ульрика? Хюльдра поклонилась в ответ, еле унимая дрожь хвоста. Нет, альв именем Алан, получивший титул Высокого Лорда еще в бытность сто пятнадцатой сестры, не пугал ее — в конце концов, она никогда не нарушала законов — но вот те вести, с которыми он явился в отражении... вести, настолько не терпевшие отлагательств... да, они могли заставить испугаться до потери сознания. — Снежная виттра, — ответила она, и голос ее был спокойным, как те летние теплые дни, что встречала двести десятая сестра. — Она никому не причинила вреда. — Знаю, — на лице херра Алана не отразилось ничего, кроме благожелательного интереса. — Это в какой-то мере ее оправдывает. Все чуют приближение весны, двести тринадцатая своего рода, даже ледяные твари, подчиненные белой госпоже Зимнего Чертога. Всех охватывает некое... беспокойство. Я бы даже сказал — волнение. Как думаешь, фрекен Ульрика, на господина Экзекутора, опору нашего спокойствия, весна может подействовать так же, как на остальных? Может он захотеть обрести свою память, всю, сколько ее есть — и вернуться к людям? — Не знаю, Высокий, — Ульрика опустила пушистые золотые ресницы, зачем-то взяла в руки вышитое полотенце, положила его на спинку стула, расправила аккуратно и осторожно, будто бы оно могло рассыпаться в прах и пыль прямо под пальцами. — Спроси ты меня хотя бы пару дней назад — я бы ответила «нет». Ему нечего искать среди людей. Вся его жизнь подчинена закону и серебряному мечу. Но сегодня... Если лед тронется — его никто не удержит. Ни ты, ни... я. Высокий лорд устало потер переносицу — почти как человек. Но хюльдра не хуже прочих знала, что человеком он быть перестал так давно, что и память о том истерлась, как древняя монетка. Кругляш остался, а чье лицо и имя было выбито на металле — кто ж теперь узнает. Да полно — может быть, и монетка-то была обманной? Сухой лист, только и всего. — Мне больно это слышать, двести тринадцатая своего рода, — наконец выговорил он. — Равно как и всему нашему народу будет больно лишиться той опоры, на которой держится их... наш покой. Равно как и тебе будет больно потерять того, к кому привязалась — впрочем, грядет весна, будет ли все это важно, двести... тринадцатая? Подумай об этом. Среди нас его держит что-то большее, чем все то, что могут предложить ему смертные. Я прав? Или нет? Или я ошибся, выбрав тебя? Я не жду ответа сейчас, Ульрика. До того, как весна вступит в свои права, время у нас есть. Лицо альва начало дрожать и таять, и вскоре от него остался лишь туман на стекле, а там и он развеялся без следа. Ульрика стояла, вцепившись пальцами в спинку стула, и невидящим взглядом смотрела на разноцветные дома за окном. Красный, оранжевый, желтый... Каждый охотник желает знать... Знать... «Подумай об этом, — стучало у нее в ушах. — Или я ошибся? Подумай об этом». Она не знала, сколько простояла так — а потом встряхнулась, сбрасывая странное, пугающее оцепенение, и пошла, и толкнула дверь, за которой по-прежнему светило солнце и пели птицы. Там хюльдра, двести тринадцатая своего рода, наклонилась над текучим ручьем и увидела в отражении все двести двенадцать лиц своих сестер. Они качали головами, рассыпая по плечам золотые кудри, и протяжно вздыхали, не говоря ни слова. Ульрика понимала, что они хотят сказать ей — и слезы ее падали в прозрачную воду, разбивая нежные круглые лица сестер. Она не боялась весны — лишь того, что за ней последует.