Нам весну вернет

6. Алан Ясный Зал, Стокхёльм

* * * «...говорят, что даже старшие альвы когда-то были людьми, но ушли в гору так давно, что уже этого и не помнят. Они считают себя лучшими из волшебного народа, и до недавнего времени все кресла в Высоком Совете принадлежали только им. Херру Дидрику из подземного народа удалось добиться того, чего не добивались сотни и тысячи до него — заставить старших альвов прислушиваться к нам. И для этого даже не потребовались ни иголка, ни крест». (Из записок Дагни, ученика и наследника херра Дидрика-из-под-земли) * * *

За узким витражным окном звенела капель. Если прикрыть глаза — можно было представить, что попросту пришло время обычной человеческой весны. Тает снег, поют птицы, люди болтают о любви и надежде — ничего необычного, ничего интересного. Но за окнами горы был только камень — да, можно было сотворить просто глухие стены, но те, кто строил убежище для волшебного народа, был трогательно сентиментален, ему хотелось создать подобие людского дома. И, значит, капель не означала — капель призывала. Кап-кап-кап. С каждой каплей, падающей на камень, время перемен приближалось. Высокий лорд, вопреки слухам, весны не боялся. Он опасался суматохи, неизбежно с ней связанной, — так люди опасаются засушливого лета или затяжной морозной зимы. Он приказал принести ему все записи из библиотек Ясного Зала, касающиеся наступления нового времени, и сейчас малыши-томте стремительно метались туда-сюда по высоким резным лестницам, складывали книги стопкой на руках неповоротливого, но выносливого горного тролля. Тот стоял неподвижно — солнечные лучи, щедро льющиеся в окна, обратили его в дагнстанд, каменное изваяние. Когда дело будет закончено, в библиотеке плотно задернут шторы, и чары спадут — а пока что удобнее было, чтоб огромные руки, сомкнутые в замок, не шевелились. Алан знал — но закрывал на то глаза. Пока троллю все равно — все равно было и высокому лорду. Он встал, прошелся по кабинету — по его расчетам, Экзекутор уже должен был явиться, но запаздывал, и это начинало беспокоить. Конечно, можно было бы показаться ему в любом зеркале, в оконном стекле, в водной глади, но Алан полагал правильным, что бертагнинг придет сам, по своей воле и сам же задаст все вопросы, которые его сейчас так мучали. Весна всегда означала мучения — особенно для тех, кто еще не успел забыть свою прежнюю жизнь. К несчастью, именно этот человек, от которого столько зависело, был именно таким. Альв вернулся за стол, отодвинул в сторону позолоченный череп, еще раз перебрал тонкие, почти прозрачные листы бумаги, сверху донизу исчерченные рунами. Ему казалось, что еще немного — и записи рассыплются прямо в его руках. Самым старшим из альвов мир всегда представлялся ослепительно хрупким — но Алан не смог бы вспомнить, с которой весны это началось. Память его походила на клубок, на который наматывались все новые и новые сияющие нити, и старые скрывались в самой глубине, и, может быть, стирались и исчезали навсегда. Высокий лорд не заботился о том, чтоб их сохранить. И, насколько он знал, так делали все его родичи. Песочные часы, стоявшие на самом углу стола, подпрыгнули и перевернулись. Алан бросил на них недовольный взгляд — и тут услышал ровный и решительный стук в дверь. Бледные губы сложились в улыбку. Высокий лорд был доволен — и даже более чем. — Входи, господин Экзекутор, — негромко сказал он, возвращая череп обратно на стопку бумаг. — Странно, что ты явился в столь раннее время и без призыва Высокого Совета. Человек переступил порог и с видимым любопытством огляделся по сторонам, будто в первый раз оказался среди альвских сокровищ. Куда только исчезло выстуженное безразличие, с которым раньше господин Экзекутор скользил взглядом и по древним гобеленам, и по крылатым каменным статуям, и по шкатулкам, из которых вытекали мерцающие живым теплом жемчужные нити? «Проклятая весна, — устало подумал Алан, — проклятая весна... Не могла она наступить хотя бы через двадцать, тридцать человеческих лет?» Альв смотрел на человека — бледного, светловолосого, не по-людски светлоглазого — а видел только рукоять серебряного меча за его плечом. По слухам, клинок умел говорить с тем, кто носил его, но более ни с кем. Почему-то Алану пришло в голову, что голос меча могли слышать те, чью жизнь он отнимал — но они-то уже никому ничего не могли рассказать. «Возможно, — усмехнулся он про себя, — каждый из нас когда-нибудь перемолвится парой слов с клинком Экзекутора. Когда-нибудь...» — Садись, — альв наклонил голову, и в его косах не звякнул ни один колокольчик. — Я рад видеть тебя в добром здравии, господин Экзекутор. Грядет время нелегких испытаний для всего волшебного народа, и я... Да, я догадываюсь, зачем ты пришел. Ты хочешь получить ответы — и считаешь, что готов их услышать. — Да, херр Алан, — хрипловатым голосом сказал человек, и глаза его стали еще светлее и яснее. — Я хочу знать. Вы — все вы — утверждали, что моя сестра умерла, что ее убила снежная виттра. — Так и было, — альв не отвел глаз, хоть взгляд человека и прожигал его насквозь. Волшебный народ никогда не любил смотреть так прямо на смертных. Ходили легенды, что огонь человеческой жизни может спалить одного из Горы дотла. — Твоя сестра, Кайя Линд, умерла от прикосновения снежной виттры, нарушившей Кодекс. Она не имела права убивать — и все же убила. Такое бывает. Пламя жизни влечет их, как мотыльков, с той лишь разницей, что мотылек горит сам, а не гасит пламя. Фрёкен Кайя мертва, а виновная наказана. — Сестра приходила ко мне сегодня, — упрямо качнул головой человек по имени Герхард. — В обличье снежной виттры. Нет, не так — она и была ей. — А что это, как не смерть? — Алан коснулся пальцами гладкой поверхности черепа. В пустых глазницах замерцали крохотные болотные огоньки. — Это и есть смерть, господин Экзекутор, твоей сестры больше нет. Возможно, мы должны были сообщить тебе об этом. Пожалуй, это было внезапно даже для нас. Обычно снежные духи убивают смертных окончательно. Твоей сестре... не повезло. Человек молчал, не сводя глаз с альва. Вопросы его, такие простые, такие понятные, такие неотложные, будто рассыпались на слова, а слова — на буквы, а буквы обратились в льдинки Зимнего Чертога. Алан слышал, что иные создания Снёфрид проводят целую вечность, пытаясь сложить из осколков картины и фигуры — передвигают их прозрачными пальцами, качают обледеневшими головами, смешивают и начинают все заново. Альвам это казалось жутким, Ледяной Госпоже — забавным. — Это была она, — вновь заговорил человек. — Значит, она осталась жива. Значит... — Ее нельзя назвать живой, господин Экзекутор, — Алан повторил это снова, стараясь говорить как можно мягче. — С точки зрения человека, коим ты, как бертагнинг, и являешься, она мертва. У снежных созданий нет ни имени, ни памяти. То, что она явилась к тебе, всего лишь следствие приближения весны. Думаю, ты имеешь право узнать о том, что пока что обсуждалось лишь на собрании Высокого Совета. Человек наклонился вперед, словно боялся пропустить хоть слово. Алан улыбнулся про себя — любопытство, в светлых глазах светилось искреннее любопытство, перекрывшее и волнение, и праведный гнев, и злость. Люди всегда хотели — знать. Чем больше знать — тем лучше. И почему-то почти никого из них не волновало, что же они будут делать с этим знанием. — Весна, херр Герхард, — начал Алан, не отводя взгляда, — означает время перемен. Двести лет и тридцать три года мы принадлежали зиме. Но есть верные признаки того, что скоро все изменится. И, понимаешь ли, в чем дело... Альв поднялся, подошел к окну, всматриваясь в разноцветные стекла витража, изображавшего дочь короля альвов, танцующую с молодым рыцарем среди лилий и роз — в те времена, когда в Горе еще был король. За окном по-прежнему стучали падающие капли — кап, кап, кап. Каждый звук был — как шаг близящейся весны. — Весна возвращает память всем нам, — медленно выговорил он. — Всем, кто когда-то был людьми. А если ты внимательно читал бестиарии, то должен знать, что таковых среди волшебного народа... довольно много. Потому-то маленькая снежная виттра и явилась к тебе — она вспомнила свое имя и лицо, она вспомнила тебя и пошла по дороге сна. И тем самым она могла убить тебя. Многие, обретшие память, захотят явиться к своим близким... ты понимаешь, что это значит? Человек молча кивнул — Алан стоял к нему спиной и ничего не видел, но чувствовал малейшие колебания воздуха. Человек напряженно слушал и думал, что понимает. Это было хорошо. — Оставь ее, забудь о ней, херр Герхард, — продолжил альв, не меняясь в голосе. — Думай о ней, как о мертвой. Весна пройдет, и пройдет лето, и осень — тоже, и к нам вернется зима, и ничего не изменится. То, что было твоей сестрой, останется снежным духом. Все те, кто на краткий срок вернут себе память, останутся теми, кем были — волшебным народом. Те, кто будет к тому моменту жив, конечно. Весна приносит одни мучения, поверь мне. Это... не первый раз, когда я встречаюсь с ней. Ты хочешь еще о чем-то спросить? — Нет, Высокий лорд, — проговорил человек и поднялся. Алан обернулся к нему — и на сосредоточенном лице не прочел ничего. Ни злости, ни облегчения — ни-че-го. Но на прежнее обреченное безразличие это похоже не было. — Благодарю, — человек поклонился и пошел к двери. Рукоять серебряного меча поблескивала в сиянии волшебных свечей, что плавали по кабинету Высокого лорда, словно лилии в пруду. — Не стоит благодарности, — отозвался альв, пристально глядя человеку вслед. «Проклятая весна,» — снова подумал он, когда дверь закрылась.