Нам весну вернет

7. Герхард Старые Палаты, Нора Дидрика-из-под-земли, Стокхёльм

* * * «...считается, что цверги, именуемые карликами либо малым народцем, скрываются в самых глубинах земли, под Горой альвов, и там целыми днями и ночами стучат их молоты и молоточки. Самые прекрасные кольца и ожерелья творят они. Из их же подземных кузней выходит самое лучшее, равно как и смертоносное оружие — и неведомо, против кого они захотят его обратить. Правда, известно, что цверги связаны клятвой с последним королем альвов, и потому... » (Написано человеческой рукой на бумаге, упавшей со стола херра Алана) * * *

Герд вышел из кабинета Высокого Лорда и с головой окунулся в туман. Самый настоящий — густой, молочно-белый — он плыл по коридорам Старых Палат, обнимал и окутывал тех, кто попадался ему навстречу, но что самое главное — совершенно сбивал с пути. Те, кто встречался Герду, плыли по туману так же, как и он — не понимая, куда и зачем, и только смотрели растерянно, но без тени страха. Он сперва пытался запоминать дорогу, отмечать какие-то вешки, но когда туман трижды провел его мимо знакомой всем девушки-дагстанд, что давным-давно обратилась камнем под лучами утреннего солнца и так и не перекинулась обратно, он перестал и пытаться. Ноги сами несли его вперед, туман пах одуряюще-сладко, и меч за спиной молчал — то ли тоже был одурманен, то ли сказать ему было нечего. И полуобморочное счастье длилось бы и длилось, если бы откуда-то из тумана, клубящегося под ногами, Герда не окликнули старческим хриплым голосом: — Не заблудился, господин Экзекутор? Он остановился, сморгнул, потер рукой глаза. В молочном мареве он не видел никого — хотя это могло означать и то, что говоривший был очень маленького роста. Здесь было предостаточно и таких существ — всех ему было не под силу запомнить и узнавать. — Да здесь же, здесь я, господин хороший, в проклятом тумане ничего не разглядеть! — голос стал ярче и звонче, но не моложе. — Тут я. Это старый Дидрик. Мне-то туман Болотной Матушки не страшен... Упустила она его. Ну, помнишь, как у людей молоко убегает? Вот так же. Раз — и сбежал. Пока она его обратно загонит в котел — так и будут все молодые бродить, как овечки. Но тебя-то я не брошу. Вот тебе рука, держись, пойдем. Из белого марева вынырнула сухая узловатая ладонь, похожая на обугленный корень неведомого дерева. Старый Дидрик — если это, конечно, был он — крепко стиснул руку Герда и потащил его куда-то сквозь туман, по одному ему известной дороге. Мелькнула и исчезла дева-дагстанд, блеснула россыпь болотных огоньков, мимо пронеслась пара-тройка еле различимых теней — а потом, скрипнула, открываясь, дверь, и за ней... ...за ней тумана не было, а была неожиданно огромная комната, потолок которой терялся высоко в темноте, а на закопченных стенах пылали, дымясь и щелкая, факелы. Дидрик втащил Герда внутрь и захлопнул дверь. — Уф, — шумно выдохнул старик, ловко запрыгивая на слишком большой для него стул и устраиваясь на нем, подобрав под себя ноги в красных бархатных штанах, белых чулках и неожиданно грубых и грязных башмаках. — Присаживайся, господин Экзекутор. Ну и натворила Матушка дел. Это же за день не выветрится... Ну да ладно. И на старуху, хе-хе, бывает проруха. И у старухи... туман сбегает. Герд присел на краешек стула, оглядываясь по сторонам с не меньшим любопытством, чем то, с которым он осматривал кабинет херра Алана. Покои старого Дидрика-из-под-земли были совсем иными — и отличались так же, как сами низкорослые и уродливые цверги отличались от высоких и холодно-прекрасных альвов. Правда, как ни странно, пристанище Высокого лорда было в несколько раз меньше, чем то, что теперь «норой» именовать язык не поворачивался. Если это и была нора — то как минимум драконья. В дерганом, рваном свете факелов казалось, что по стенам ползут живые змеи. Присмотревшись, Герд понял, что они были искусно и тщательно вырезаны в камне — каждая чешуйка, каждый раздвоенный язычок, каждый круглый глаз. Они сплетались, свивались клубками, образовывали затейливые фигуры, и никак нельзя было отделаться от ощущения, что они беспрестанно шевелятся. Возле стен Герд разглядел сундуки, крепко запертые на грубые висячие замки — поверх крышки у каждого лежала притворно дремлющая отрубленная голова. Возможно, чтоб открыть сундук, нужно было швырнуть на язык стражу монетку, как в метро, в прибежище «Серебряной стрелы»... — Во рту у них ключи, — Дидрик пожал плечами, будто услышал мысли, и Герду стало немного совестно (вдруг и впрямь слышит?), — своему отдадут, чужому руку оттяпают. Так просто не достанешь. Но тебе то, что в этих сундуках, ни к чему, господин Экзекутор, твой меч подороже стоит. — Откуда ты знаешь? — вдруг спросил Герд. Он никогда не задумывался о том, что говорящий серебряный клинок может вообще иметь какую-то цену. — Откуда, откуда, — старик захихикал, тряся головой, — как думаешь, кому под силу было его выковать? Молчишь? Вот и молчи. Только из кузниц цвергов могло выйти оружие, способное навсегда прервать жизнь существа с нашей стороны Горы. Только мы могли сотворить нашу собственную смерть... Но довольно об этом, господин мой Герхард. Все вокруг говорят о весне, правда? Герд кивнул и больше ничего не сказал. Он смотрел, как гнездо факела обвивает кольцами стальная змея, и искорки алого пламени пляшут по чешуе, и как по стене мечется огромная тень. — Весна... — раздумчиво проговорил Дидрик, похлопывая себя ладонью по колену. При красно-оранжевом свете его лицо казалось отлитым из черного железа. — Перемены. Волшебный народ не любит перемен. По крайней мере, те из них, кто стар, как горы и море, те, кто помнит вещего короля Эрика, те, кто видел, как могучий Тор бросал в великанов острые скалы, и как у не менее великого Одина смертный украл рунные посохи... Давно, давно это было. С тех пор к нам приходило много весен, и не все мы переживали достойно. Херр Алан рассказал тебе все? И снова Герду оставалось только кивнуть — Высокий лорд говорил много. Все это было или не все — судить он не мог. Старый Дидрик ему не нравился: слишком хитрыми были его маленькие глазки, слишком довольной — улыбка, слишком много он шевелился — сжимал и разжимал пальцы, пожимал плечами, дергался всем телом. И потому отвечать на его расспросы не хотелось. — Не все, — негромко сказал старик, и голос его показался удивительно юным и звонким, странным для этого скрюченного тела с непомерно большой головой. — Старшие альвы никогда не рассказывают все. Весной к нам возвращается память, херр Герхард. Вся, сколько ее есть. К примеру, малые мюлинги вспоминают матерей, что бросили их умирать... Не знаю, пугают ли сейчас детишек такими сказками, где призрак младенца поет матери: «Дам тебе рубашку, в ней пляши»? Это случается весной, именно нашей весной. Драуги вспоминают лица своих убийц, моряки-страндваскаре — капитана, раздававшего им зуботычины... Те, кто променял свое сердце на проклятое золото, желают снова ощутить, как кровь бежит по жилам... Понимаешь, к чему я клоню? Весна — время беззакония. А ты — хранитель нашего закона. Дидрик вздохнул, помолчал и заговорил снова: — А еще ты, херр бертагнинг, тоже вспомнишь все до последнего мига, как только весна вступит в свои права. И я не знаю, как ты поступишь, и не хочу давать тебе непрошеных советов. Херр Алан, безусловно, стоит на стороне закона — как и весь Высокий Совет. Почти весь... — Это что, заговор, херр Дидрик? — Герду вдруг стало снова не пусто, а весело и немного страшно. Столько лет — или дней? недель? — он ощущал в груди лишь заледеневший камень, а сейчас ему казалось — что-то колотится под ребрами, будто хочет стать... хочет стать — целым? Это было больно — и жарко. — О, какое громкое большое слово, разве оно подойдет для маленького Дидрика? — усмехнулся старик. — Вовсе нет. Старый Дидрик-из-под-земли не смеет покушаться на власть Высокого Совета. Дидрик-из-под-земли слишком стар — и хочет лишь, чтоб наш народ пережил весну и остался при этом... собой. Старшие альвы многое забывают. За долгую зиму они забыли самих себя, вот чего опасается Дидрик-из-под-земли. И потому... Скажи мне, серебряный клинок, дитя наших кузней, дитя моего горна, готов ли ты дать священное право тому, кто носит тебя ныне? И меч из-за плеча Герда отозвался звучным голосом, будто отдавал приказ на поле битвы: — Да, готов.