Нам весну вернет

10. Герхард Старые Палаты, Нора Дидрика-из-под-земли, Стокхёльм

* * * «...и тогда сказал бедный угольщик: „Верни мне мое сердце, госпожа альва!“ И альва, сияющая, как весенний рассвет, рассмеялась серебряным смехом и ответила так: „Но ты сам отдал его мне. Оно согревает меня в холодной пещере, светит мне в долгие ночи, прогоняет страхи, что древнее вас и городов ваших. Не верну я тебе ничего, человек, дам лишь золота и драгоценных камней, чтоб ни в чем не нуждался ни ты, ни дети твои, ни дети твоих детей. Посуди сам, разве остаешься ты в убытке?“ И тогда хотел угольщик заплакать, но вместе с сердцем забрала альва и слезы. А она хлопнула его по спине белой своей ладошкой — и оказался он в доме своем, полном несказанных богатств, и огляделся по сторонам и подумал: „Не в убытке“. Так заключен был договор». (Отрывок из сказки, выложенной в личном блоге пользователя Mjölkhare и удаленной через три часа после публикации) * * *

Герд не знал, сколько прошло времени — пять минут или пять веков. Старый Дидрик все так же сидел напротив него, в своем кресле не по росту, качал огромной головой, и змеи на стенах свивались в клубки и беззвучно шипели, разевая зубастые рты. Меч, после того, как сказал вслух всего два слова, молчал, и повисшая в покоях цверга тишина давила на плечи, как могильная плита. Он вдруг вспомнил — в фильмах, которые они с сестрой когда-то любили смотреть, в такие моменты играла тревожная музыка, а потом появлялся кто-то... но в памяти никак не всплывало — кто. Он задумался — интересно ли было б им-тогдашним смотреть кино про волшебных существ, что не боятся ничего, кроме весны? Они любили такие истории — но никогда в них по-настоящему не верили, а потом... Герд не успел вспомнить, что было потом. Дидрик встрепенулся, спрыгнул с кресла, захлопал в ладоши, и — прежде любого удивления — в почерневшей стене открылась дверь, и из нее шагнула Ульрика, прижимающая к груди какой-то сверток. Следом за ней вышел огромный черный пес — кажется, в бестиариях такие именовались гримами. Но Герд не был уверен, что он не путает одну черную собаку с какой-то другой. — Доброго дня, доброго дня, Ульрика, двести тринадцатая своего имени, — Дидрик церемонно поклонился, прижимая морщинистые руки к груди, — вижу, что вам сопутствовала удача. Секретный объект доставлен, и осталось только... Он медленно перевел взгляд на Герда, всмотрелся в его лицо, будто бы хотел прочесть на нем что-то, что больше никому не было ведомо. Потом оглушительно громко хлопнул в ладоши. Ульрика вздрогнула, пес дернул ухом. За плечом Герда задрожал серебряный меч. Где-то с хрустом и скрежетом вскрылась река, и лед тронулся. Весна сделала еще один шаг на пути к Горе. Высокий лорд Алан закрыл лицо руками, гневная Альвхильд топнула ногой, белая Снёфрид не изменилась в лице. Маленькая скогсра остановилась посреди людной улицы человеческого города, непонимающе вертя головой — ей показалось, будто кто-то окликнул ее по имени, которое не произносили вслух уже сотни лет. — Какой секретный объект? — Герд поднялся, выпрямился, ощущая за спиной непривычную тяжесть говорящего клинка. — О чем вы все говорите? Ульрика бледно улыбнулась — и ему показалось, что губы у нее позеленели, хотя в этом неверном дрожащем полумраке человеческие глаза могли обманывать — развернула то, что так отчаянно сжимала в руках, уронила на пол полуистлевшие тряпки и протянула ему прозрачный сосуд, внутри которого что-то билось, вздрагивало и сияло нестерпимо ярким светом. — Половина твоего сердца, Герд, — тихо сказала она, и голос ее звучал, как шорох мертвых осенних листьев, которых коснулся холодный ветер, зимний предвестник. — С тех пор, когда Гора забирала сердца целиком, прошло слишком много веков... Никто не делается сильнее, когда старится. Мы смогли забрать у тебя только половину сердца, заменив его на камень из тех, что родичи херра Дидрика добывают в самых черных и мрачных глубинах земли. Но близится весна. И каждый из нас должен сделать то, что должно. Возьми. И пусть клинок, откованный в кузнях цвергов, вернет тебе священное право. Он принял сосуд из ее странно-тонких, ослабевших рук, увидел, что сквозь тряпицу, которой была наскоро перемотана ее ладонь, проступает зелено-черное пятно, и хотел было спросить, что случилось — но свет засиял так ярко, и ему стало так больно в груди, что с губ не сорвалось ни единого слова. Он разжал пальцы и, не в силах держаться больше, опустился на колени, и от боли не смог вздохнуть, и ему показалось, что все огни в покоях Дидрика разом погасли, и в темноте зашуршали змеи. А потом все кончилось. Герд по-прежнему чувствовал меч за спиной — и видел бледную тихую Ульрику, и сосредоточенного Дидрика, и равнодушно смотрящего на них черного пса. Но он смотрел и смотрел на них, будто в первый раз, и они изумляли его, как никогда раньше. А в груди его ровно и спокойно стучало настоящее единое сердце. Оно не болело, не обливалось колючим жаром — оно просто было на месте. — Даже если Высокий лорд сочтет меня изменником, и отыщет на сотом листе примечаний к Кодексу мой приговор, и твой меч отсечет мне голову, — чистым молодым голосом сказал старый Дидрик-из-под-земли, помнивший юность короля Эрика и те дни, когда разгневанный Один спускался с гор к своему народу, — оно того стоило, право слово, стоило. Если старшие альвы вспомнят и примут священное право — я буду спокоен. — Оно того стоило, — повторила Ульрика, вскидывая голову, и по ее плечам рассыпались кудри цвета старого золота. Голос ее по-прежнему был тихим и шуршащим, но глаза светились тем отраженным светом, что только что сиял под прозрачной гладью сосуда, принесенного ей из древнего хранилища. Герд молча шагнул и обнял ее, прижал к себе так крепко, будто бы она прямо сейчас могла исчезнуть. Она уткнулась лбом в его плечо, и он почувствовал, какая больная дрожь пронизывает ее тело, и понял — ничего нельзя сделать, как нельзя было остановить приближение весны. «Зачем?» — хотел было спросить он, но слова умерли, не родившись. «Оно того стоило» — только что сказала хюльдра, и, должно быть, ответила бы тоже самое на его «зачем». Он стоял, обнимая ее, и понимал так много, так сразу, что у него начинали ныть виски — как никогда раньше, за все то время, что он провел в Горе. — Кто приказал убить мою сестру? — спросил Герд, глядя в темноту над головой Ульрики. Он не знал, кому задает вопрос — старому цвергу или не менее старому псу, или огням, или змеям, или головам, что охраняли подземные сокровища. — Решение принимал Высокий Совет, — старческий, надтреснутый голос снова вернулся к Дидрику, будто бы в его теле существовали два разных существа и говорили попеременно, — ты был нужен нам. Иначе бы ты не пришел, не променял смертную жизнь на бытие нашим оружием и нашей защитой. Я сам говорил на том самом заседании, что желание мести... прошу прощения, требование справедливого суда творит со смертными удивительные вещи, и старшие альвы согласились со мной. Теперь тебе многое открыто, и меч, что ты носишь по праву, дарует тебе то, что ценится дороже всего в целом мире. Когда придет весна, ты обретешь свободу решать. И что же ты... — Я хочу увидеть сестру, — ему показалось, будто эти слова разнеслись по всем Старым Палатам и их услышали все: от каменных великанов до юрких томте. — Снежный Чертог еще не заснул, — пролаял пес, медленно поднимаясь, помахивая хвостом. — Это можно устроить. К тому же... они все — там. Они ждут.