Мыслить как Стайлз Стилински

      – С вами говорит шериф полицейского управления города Олбани…       Некоторые фрукты упали на пол, рисуя на светлом кафеле красными разводами узоры боли и неудачи. Нос забивает запах свежей зелени, перемешенный с омерзительным ароматом человеческого страха и зловонием гнили, переживших свой пик эмоций. Детское хныканье перемешалось с воем женщины, повредившей лодыжку, а укрывающий их всех своей спиной мужчина о чем-то спорит с безумными карими глазами, пытаясь услышать голос разума там, где свет жизни уже покинул зеркала глухой души.       – … будем вынуждены принять соответствующие меры…       Раздается выстрел, и срывающиеся голоса, молящие о пощаде, милосердии и смерти, наконец замолкают. Он зажимает уши красными от крови руками, чтобы остановить их, чтобы прекратить их боль, чтобы проводить всех в последний путь. Он – единственный, кто слышит их, чья душа распахнута и внемлет каждому шепоту. Милосердный и беспощадный.       – Внимание! Просим выйти на связь…       Какова цена одной человеческой жизни? Восемьдесят лет, двадцать девять тысяч двести дней, семьсот тысяч восемьсот часов… или миллион воспоминаний и миллиард эмоций? Определяет ли ее что-то из этого? Если да, то получается, что Стайлз вправе об этом судить? А если нет, то какая еще деталь может быть важным? Что еще ему нужно учесть, чтобы принять решение? Но хуже, что если ничего больше нет? Что если он действительно в силах оценить влияние одной человеческой жизни на состоянии тысяч других, ценность ее капли в этом бескрайнем море других?       Что если он такой же чудовищный, как он себе представляет? Ведь отказ от принятия решения тоже выбор, и с учетом его власти и силы этот вариант будет подобен броску большого тяжелого камня в водную гладь, которая тут же покроется неизгладимыми морщинами и пробивными волнами перемен.       – Вы окружены.       Получается, что он проиграл в любом случае.       – Какой кошмар, – беззвучно стонет Стайлз, проснувшись в поту и с гулким сердцебиением в горле. – Черт.

Март, 2020 год.

Лос-Анджелес, Калифорния

      Отец говорит: «В жизни всё движется по спирали. Но это не значит, что нужно ждать беды, когда всё хорошо. Течение жизни сложно так предугадать – она скорее всего предпочтет удивить».       Стайлз не может искренне согласится с таким высказыванием: он всё же видит будущее. Для него оно не такое уж и непредсказуемое. Хотя в последнее время жизнь всё чаще удивляет его.       К чему он это?       – И что в этом прекрасного? – спрашивает Стайлз свое отражение спустя почти сорок минут после пробуждения. Он уже одет и готов к работе, только его темные янтарные глаза сегодня выдают его усталость и нежелание выходить из замечательного закрытого пространства номера в отеле. – Иногда знания только всё ухудшают.       Тонкая светло-лиловая рубашка с травянистого цвета жилеткой в рисунках поломанных круглых очков и крохотных магических взрывов чудятся слишком уж веселыми для его пасмурного настроения. Хотя, конечно, такой забавный верх, соединенный с брюками, на которых также имеется собственная вышивка в виде крохотных мертвых смайликов на боковой линии, прекрасно сочетается с солнечной погодой золотого штата.       Серьезно. Он скучает по-своему ненастному небу и унылым, едва ползущим облакам Вирджинии.       – В моей жизни действительно один кошмар просто сменился другим. Никакой спирали, – горько смеется Стайлз, кривя губами. Странно, как от одного этого действия тут же разболелась голова. – А потом всё по спирали рухнуло в бездонную пропасть.       Сегодняшний кошмар – всего лишь приукрашенное воспоминание, полузабытое прошлое, пережитая неотвратимая случайность, сломавшая его временную линию на миллионы маленьких осколков, в отражении которых есть еще свои миллионы искаженных линий.

      – Ладно, проехали, – ворчит он, наклоняя головы в разные стороны. Тихий хруст в шее как-то не особо обнадеживает. – По всей видимости, нужно больше заниматься спортом.

Март, 2020 год.

полицейский участок,

Лос-Анджелес, Калифорния

      Утром в полицейском участке Стайлз успевает поймать Дерека до того, как тот отправится на допрос арестованного им вчера субъекта. Точнее, наверное, это альфа его поймал, потому как парень едва ли делает несколько шагов внутри здания, когда хмурый оборотень одним кивком головы просит его последовать за собой на улицу. Обратно на солнце, да.       Стайлз мысленно кривится, но за альфой идет без пререканий. Тем более он всё равно намеревался поболтать с оборотнем.       – Доброе утро, Во-олче, – тянет он, как только они оказываются под яркими лучами дневного света. – Или ты еще не ложился? Тогда должен ли я сказать что-то другое? Например, доброй ночи? – звучит, разумеется, странно и будто нелогично, но с учетом того, что оборотень скорее всего в ближайшее время пойдет отсыпаться, так ли он неправ? – Наступает ли утро следующего дня, если не ложиться спать? – не в прямом смысле, а в ощущениях человека. Людям так удобно разграничивать дни через свое бессознательное состояние, словно с помощью сна включая и выключая игру. – Продолжается ли игра, если игрок-наблюдатель ушел, но компьютер не выключен? – существует ли мир, если его никто не видит? – Разве это не забавная мысль?       Стайлз довольно резко разворачивается к оборотню с пытливым взглядом и нахмуренным лбом: всё же головная боль дает о себе знать, даже если ее старательно игнорировать. К тому же остатки кошмара всё еще цепляются за его одежду, некрасиво оттягивая воротник вниз, дергают за рукава и прижимаются своими холодными цепкими лапками прямо к открытой шее, словно обливают его ледяной водой действительности каждый раз, когда он отвлекается на свои мысли.       Дерек же, как обычно, выглядит не особо впечатленным его словесным поносом. Но, как и всегда, не перебивает и даже внимательно слушает, пускай и без ответа.       – Что не так? – моргает он, отбросив лишние мысли в сторону. Пофилософствовать он может и с Верноном, тем более тот и сам не против таких вот размышлений. Надо будет наведаться к нему в следующие выходные. – Вчера что-то произошло?       Не должно было, вспоминает парень, успокаивая себя отсутствием реакции магической искры, но серьезное выражение лица Дерека вкупе со слегка прищуренными внимательными волчьими глазами приглашает только утихомирившуюся тревогу обратно.       – Как ты себя чувствуешь? – и даже вопросительная интонация. Волк его спрашивает.       Что-то произошло? Вчера же-       А.       – Со мной всё в порядке, – четко произносит он, выпрямляясь. Слишком быстро, если задуматься. Точнее как раз-таки задуматься он себе не дает, просто отваживает от себя назойливое внимание дорогого человека, чтобы спрятаться в иллюзии довольства.       Вот. Он дошел до того момента, когда уже знает, что недоговаривает правду – потому что в какой-то степени он как бы вроде и в порядке, это смотря относительно чего рассматривать всю ситуацию – и даже может спокойно в этом сознаться. Хотя в чем суть такого достижения, он не совсем уверен.       А Дерек в это время всё продолжает смотреть на него, никак не реагируя на его заверения. Тот его вчерашний эпизод панического страха был таким необычным?       – Ничего такого, Волче, не переживай, – может, он как-то пах странно? – Я уже сам всё забыл, так что и ты тоже, – или его сердце действительно сходило с ума, а грудину сдавило, оттого, что он прекратил дышать? – Выбрось из головы.       Это не первый такой случай. В сентябре их было больше. Потом как-то прошло. Если не задерживать свое внимание на них, беспокойство отступает и можно сосредоточиться на чем-то другом. Нельзя сильно зацикливаться на плохом – ни к чему хорошему подобное не приводит. Только больше тянет на дно. Нужно уметь отвлекаться. Мыслить шире.       Мир продолжает существовать и развиваться, даже когда он закрывает глаза и сжимает уши руками.       – Я кое-что вспомнил, – честно сознается он, прикрыв глаза. Палящее солнце давит на его закрытые веки, а поднявшийся весенний ветерок приятно поглаживает покрасневшую от жара кожу, неспешное шуршание листьев строит вокруг него невидимые стены, способные защитить его от любых любопытных взглядов. – Кое-что действительно ужасное. Я не смог совладать с собой, – как странно, что во всем этом большом летнем городе не нашлось ни одной маленькой птички, готовой напеть ему мелодию храбрости. – Это прошлое. Я пережил это событие. Сейчас не о чем волноваться, – в конце концов ему приходится столкнуться с обеспокоенным лицом уставшего вожака. – Ты уже понимаешь меня. Я знаю свои пределы. Если бы что-то было не так, я бы сообщил, – он ведь уже звонил Дереку, когда достиг края и больше не мог двигаться вперед. – Не сейчас, Волче, – и качает головой для пущей убедительности.       Оборотень, разумеется, не особо убежден, пускай и кивает вслед его объяснению.       – Я серьезно, забудь, – немного резко замечает Стайлз, уже слегка раздраженный. Потом вздрагивает и опускает взгляд вниз. Серьезно, что за день сегодня такой? И наконец задает вопрос, который всё это время крутился у него в голове. – Могу я посмотреть, как вчера прошел арест? – и протягивает правую руку в перчатке, чтобы были ясны его намерения.       До этого он смог додуматься уже утром, пока собирался на работу. После неожиданного эмоционального-выматывающего приступа вечером все мысли о девушке, к которой он до этого испытывал необычную привязанность, как главной героине истории, за которой он так долго и внимательно наблюдал, естественным образом отошли на задний план. Однако, утром тревожность за милую кудрявую медсестру обратно постучалось к нему в сердце и голову, и он просто не мог больше оставаться сторонним прохожим: ему нужно узнать больше, влезть глубже в историю, прикоснуться к промелькнувшим видениям всей ладонью, прямо от края кончиков пальцев к началу запястья. Услышать наконец ее имя и удостовериться в ярком свете ее приближающегося на всех порах будущего, у которого пока еще совершенно не видно конца.       Если Дерек и удивлен его дерзкой просьбе, то не показывает этого так явно, чтобы парень это понял. Оборотень опускает взгляд на его руку, заметно напрягаясь при виде перчатки, но привычно молчит, мысленно оценивая ситуацию перед тем, как принять решение.       – Мне не нравятся твои методы, – в конце концов отвечает Дерек, звуча при этом неожиданно подавленно. Стайлз вздрагивает. Альфа говорит не о видениях. Парень молчит, не желая комментировать волчий ответ.       Оборотню не нравятся его методы. Но а как по-другому? Тут либо жить только своей травмой, либо затолкать ее как можно дальше, надеясь справиться хотя бы с симптомами и поверхностными ранами. Шрамы ведь остаются шрамами, что бы с ними не делали.       Или?..       – Хорошо, – в конце концов замечает оборотень и протягивает руку к нему.       Теперь очередь парня задуматься над своим решением.       А его альфа ведь так просто согласился. Учитывая, что волк знает о нем всё. Так легко протянутая к нему рука, словно в подобном взаимодействии нет ничего необычного или предвещающего трагедию. Когда вообще Дерек стал таким рядом с ним? Разве оборотень не был всегда настороже подле него? Почему волк изменил свое мнение?       – Ага, замечательно, – кивает Стайлз, встряхивая кистями рук. Так много вопросов и так мало ответов. Но конкретно с этим он ничего сейчас поделать не в силах. – Благодарю.       Страшно. В мгновение перед непосредственным касанием к чужой коже неизменно волнительно.       Судорожный трепет.       А что если что-то пойдет не так? Что если он увидит то, что не должен был? Что если мысли Дерека намного хуже, мрачнее и печальнее, чем он сможет выдержать? Что если ранит себя? Что если он ранит кого-то другого? Что если-       (… там будут испуганные карие глаза?).       Ладонь Дерека очень теплая. Стайлз давно это заметил. Как и то, какая она широка и крепкая. Таким рукам несложно довериться. Наверное, они могут вытащить человека из любой пропасти, даже при не самых благоприятных условиях. И всё же рука оборотня по-своему мягкая, нежно обхватывает пальцами его собственную ладонь, аккуратно прикасаясь к серебру и минералам, чтобы ни пораниться самому, ни поранить его более тонкую и хрупкую кожу.       Очень тепло.       Это тепло проникает через их соприкасающиеся ладони, проникает в его бледную кожу и поднимается вверх по запястью к предплечью, потом к ключице и наконец достигает груди. Знание, впитывающееся в его кровь с этим мягким сиянием, непроизвольно замедляется, затихает, шепча ему истину нежно и чувственно, прямиком ему в голову, легко минуя его инстинктивную защитную реакцию. Слабое покалывание нервных окончаний и светло-розовые пятна его покрасневшей кожи – единственное неприятное последствие такой короткой, но интимной связи между двумя неожиданно очень близкими друг другу существами.       – А, так ты успел обезвредить его до того, как он нашел жертву, – с придыханием произносит Стайлз, осторожно вырывая свою руку из чужой хватки. Дерек разжимает пальцы, но ладонь убирать не спешит. – Вы поймали его на взломе, но в таком случае у нас нет доказательств, что он собирался убить хозяйку дома.       Правда, при субъекте были оружие и некоторые улики, которые уже связывают его с другими убийствами, а если следователь правильно использует всё это при допросе, то они даже смогут получить признание, что определенно облегчит их работу.       (Его пальцы еще слабо покалывают, сохраняя тепло чужого тела еще чуть-чуть).       – Ты предупреждал, – коротко объясняет Дерек, а потом вдруг кладет свою ладонь ему на плечо. Стайлз вздрагивает от такого простого, естественного контакта, послушно замирая под повторной горячей волной, пробежавшейся прямо по его позвоночнику и осевшего где-то внутри его живота. – Спасибо.       (Так тепло).       Кажется, волк собирался сказать нечто совершенно иное. Но в любом случае что бы ни имеет в виду мужчина, он явно подразумевает какой-то вид благодарности. Так что-…       – Пожалуйста, – с облегченной улыбкой замечает Стайлз, когда на него наконец снисходит озарение. Если подумать, для такого его поступка нужно доверие и смелость не с одной стороны. Он тоже довольно беспечно подошел ко всему. Доверился. Был так уверен, что не провалится в омут времени Дерека Хейла? – Тебе спасибо. За всё, – вот правда, он стал меньше болтать рядом с таким молчуном.       Наверное, всё же он просто улучшил свои навыки, как и ожидалось после всех этих тренировок с Айзеком. К тому же, еще только раннее утро. И у Волче в жизни мало что интересного происходит, чтобы прям потеряться в его жизни. И громких мыслей почти нет, чтобы их нечаянно подслушать.       (Да и Стайлз доверяет альфе всем своим сердцем).       (Вау).       (Его сердце вдруг подскакивает наверх. Так громко и больно).       Доверился, повторяет про себя Стайлз, стискивая лямки своего потрепанного рюкзака.       – Медленно учишься, – с каким-то знакомым фырком замечает Дерек, комментируя то ли его прорвавшуюся наружу улыбку, то ли вдруг ускорившееся сердцебиение. – Идем.       А потом просто разворачивается и уходит, уверенный, что Стайлз без пререканий последует за ним.       Вот же ж.       – Эй погоди! Нельзя же так бросать человека! Знаешь, вообще-то человеческие ноги не такие выносливые!

☆☆☆

      В итоге они задерживаются в Лос-Анджелесе еще на два дня, вечера которых они проводят в барах, что им рекомендует Пенелопа по телефону. Питер, разумеется, всё это время отсиживается в стайном номере. У Стайлза же не хватает смелости бесцеремонно вторгнуться в чужое одиночество, поэтому вместо этого он следует хвостиком за Айзеком, даже когда тот просто бросает деньги на ветер в старинных игровых автоматах.       Кошмары после той ночи больше его не мучают. Тем не менее овощи на вкус напоминают пепел, а от запаха свежих фруктов разит кровью.       Самовнушение больше не такое эффективное.

☆☆☆

      Демарко Монтана, крепкий плотный мужчина с маленькими глазами-пуговицами и темно-русыми волосами, так и не узнал правду, скрываемую за женским голосом, звучащим в его голове. Прошлое и воспоминания, которые он так старательно пытался забыть, потерялись и истрепались во времени, поэтому остаточные туманные фрагменты не имели для него никакого смысла. Той, что он искал, уже давно не было рядом, а тех, кого он нашел, теперь не было рядом с другими.

☆☆☆

      Ее зовут Мэнди Кросс.       Когда она пугается, ее глаза наполняется влагой, а пухлые губы складываются в небрежное «О». Мэнди Кросс благодарит их со слезами на глазах, ее низкий голос дрожит, срываясь на странные высокие октавы, а веселые кудри запутаны в пушистый клубок. Мэнди Кросс слабо улыбается им, неловко взмахивая трясущейся рукой на прощание, а Стайлз же замечает необычное сияние вокруг ее фигуры, словно множество временных линий, длинных, исчезающих далеко за горизонтом, опутывают ее фигуру, убаюкивая настоящее сладкими вероятностями будущего.       Он не знает, что с ней будет дальше. Он вообще, если честно, мало что знает об этой милой кудрявой медсестре с чарующим низким голосом. Но вот ее имя теперь стало ему известно.       Мэнди Кросс стала еще одной историей в его дневнике и четким воспоминанием, которым он пронесет сквозь всю свою жизнь до самого конца.

☆☆☆

Март, 2020 год.

«Дом», убежище

Куантико, Вирджиния

      Наверное, потому что он стал больше об этом думать, ему и приснилась ласточка. Она снова была сонной и спокойной с привычной аурой недосягаемости. Казалось даже, что ее было невозможно коснуться или увидеть по-настоящему, будто птичка спрятана в невидимом защитном панцире, который не позволяет и звукам пройти сквозь себя.       Видимо поэтому он и говорит с ней уже вечером, стоя перед зеркалом, абсурдно обескураженный своим же собственным отражением.       – Надеюсь, что у тебя всё хорошо, – произносит Стайлз слегка охрипшим голосом, всматриваясь в свои темные глаза. Иногда они приобретают такой неповторимый коричнево-сизый оттенок, будто их застилают ожившие сумрачные тени, и никакой яркий свет не позволит красивому янтарному блеску пробиться наружу. – Честно, мне жаль, что мы с тобой так долго не виделись. Хотя я и не уверен, что в этом есть моя вина, – продолжает он, вспоминая блестящие перья своей крохотной птички. – Ты выглядишь намного лучше сейчас. В скором времени произойдет что-то хорошее?       Его ресницы не такие длинные и пушистые, как ему хотелось бы. Да и темные родинки на лице, если честно, только больше подчеркивают бледность его кожи, чем как-то украшают. Ему всегда нравились свои отросшие волосы, но после подстрижки он увидел, как легко их короткая длина может подчеркнуть его зрелость. Странно, что такая мелочь способна превратить его милые щечки в очерченные острые скулы мужчины.       Или это, может, всё его безжизненный взгляд.       – Что мы упустили? Когда всё завернуло не туда?       На только начищенной сияющей гладкой поверхности зеркала его отражение достигает предосудительно высокого качества. При хорошем освещении и небольшом расстоянии можно разглядеть все неприятные детали. Даже бело-розовые затянувшиеся шрамы, длинные и ровные, вырезающие на его теле свою ужасную историю, которую он теперь никогда не сможет запереть так просто, как исписанный томик личного дневника в тайнике.       Две полосы тянутся по животу, обводя пупок в изящном узоре, который спустя столько времени всё еще выглядит зловеще. Тонкая линия на правом предплечье идет параллельно выступающим венам, жутким образом повторяя их плавные очертания на его бледной коже.       Уродство.       Не так некрасиво, как было сразу после их получения, но и не так прелестно, как было без них. Он и так не был рожден писанным красавцем, так что невелика потеря.       Не велика.       Невелика.       Да?       – Не забавно, – хмыкает он, громко выдыхая.       Раньше, в то время, когда его собственные эмоции и чувства всё еще были крепко опутаны туманом ядовитых мыслей и убеждений бумажного человека, Стайлз едва ли был способен рационально оценить свой изменившийся облик. Дикая злость, желчное наваждение, неистовое желание… Он не был самим собой. Точнее он будто был не только самим собой. Внутри него сидел отпечаток еще одного человека, гадкого существа, чудовища кошмаров и несмолкающего шептуна.       Намного же позднее, уже после того, как его голова очистилась от тумана забытья и в конце концов он смог преодолеть привязанность ядовитых сладких слов, вымолвленных прямо ему в кожу, ему было просто всё равно. Он не совсем смирился, но и не нашел в себе силы хоть как-то об этом переживать. Хотя, наверное, это тоже можно назвать покорством. Раболепством. Можно сказать, что он преклонил голову, зажмурил глаза, сжал губы. Но…       Шрамы есть. Ничего не поделать. Какая разница? Он ведь всё равно не особо часто видит себя голым и переодевается, не глядя в зеркало, да и обычно он уделяет внимание полноценному образу на себе, то есть когда полностью одет. К тому же, он ничего не может с этим поделать. А если что-то нельзя исправить, разве есть смысл волноваться? Плевать. Ему это безразлично. Но…       («Мне не нравятся твои методы»).       Также странно, если он не знает свои же собственные шрамы, не правда ли?       – Поэтому мы здесь, – кивает Стайлз своему полуголому отражению. Старые домашние штаны всё еще скрывают от его взора оставшиеся пять шрамов, преобразившие его правую ногу, но это хорошо. Он будет делать это постепенно. – Я пытаюсь понять.       Что он чувствует, глядя на свою обезображенную кожу?       А что должен?       – В этом есть определенная обреченность, – задумчиво шепчет парень, прижимая ладонь к животу. Шрамы на ощупь похожи на огрубевшую от долгой работы кожу. Что-то вроде рабочих мозолей. Только не от метлы или граблей, как это обычно бывает. – Я тоже проигрываю. Эти неотвратимые случайности.       Небольшая неожиданность. Мимолетное непредвиденное событие, которое даже при самом яром сопротивление со стороны всё равно произойдет. И вроде конец непредсказуемый, но вместе с тем и неизбежный.       – Парадокс, – заключает Стайлз, ни капли не веря собственным же словам. – Зачем ты дала мне сделать первый шаг, если всё равно собиралась вмешаться? Ты знала, что я так и так пойду на встречу своей судьбе? Точнее даже наперекор, – хмыкает парень, от раздражения сжимая пальцы в кулак. Невольно царапает нетронутую кожу оголенного живота, оставляя свежие розовые следы, которые спустя короткое время исчезнут без следа, прямо поперек бело-розовых, старых и неувядающих. – Так ли мне хотелось этой чертовой хурмы? – задается вопросом он, страшась правды.       А что страшнее-то? Случайным образом самому разбить свое будущее, изменить проложенный золотистый путь, разнести все приятные вероятности, или же получить подножку от своей собственной магической искры, которая всё это время только и делала, что освещала ему путь надеждой впереди?       Звучит так, будто они оба еще те неудачники.       – Это был я или это была ты?       А может, они и вовсе не так разделимы, как ему чудится…       – Мы бы не попали в руки бумажного человека, если бы тогда не зашли в ту овощную лавку, – немного горько подмечает парень, опуская напрягшиеся руки вниз. Оголяя себя и все свои уродства. – Мы не обязаны всех спасать. Можно же было пройти мимо, тогда не пришлось бы сейчас смотреть на это уродство. В этом мире каждый сам за себя, – хоть раз. Он хочет сказать это хоть раз. – И то, что он умер, было хорошим стечением обстоятельств. Несправедливо, да, но такая цена была лучше остальных. И я ничего не сделал. Не сделал ничего плохого. Некоторые неотвратимые случайности ужаснее других. Пусть уж будет так, пусть он больше не сделает ничего случайного, пусть у него не будет ни единого шанса. Мир вздохнет с облегчением.       И в этом нельзя винить яд бумажного человека. В его голосе нет ярости демона пишачи, как и отчаяния оборотня-птицы Беласко. Наэлектризованная тень мистера Калиса не прячется в его эхе, не пугает и крадущийся по следам охотник Саймон, ни смех мило улыбающегося старшеклассника Гейба Страусса. Нельзя сказать, что его мысли спутал мстительный Кори или свободолюбивые Фейри.       Это всё он. Мечислав «Стайлз» Стилински.       У него же имени нет. И Стайлз это ненавидит.       – Отвратительный, – прямо произносит он, вновь сжимая кулаки. Длинный шрам на правом предплечье горит ярким алым пламенем, явственно выделяясь на его посеревшей белой коже. – Вот каким ты бываешь внутри.       И это немного всё же забавно. Поэтому он, не сдержавшись, начинает нервно посмеиваться. Его плечи трясутся, щеки неприятно тянет, а грудь спазматически дергается. И…       И напряжение вдруг проходит.       Искренний смех, каким бы горьким и порывистым он ни был, облегчает ношу на душе, расслабляет сжатые мышцы, напоминая о надежде завтрашнего дня.       Неоправданно глупо, если подумать.       Он выдыхает. Всё в порядке. У него тоже бывают такие дни. Бывает и такое, когда тяжело идти вперед с высоко поднятой головой и в любопытстве распахнутыми глазами; когда гогочущие мысли, такие мрачные, вязкие и зловещие, звучат единственным неповторимым голосом в голове, своим собственным; когда сложно смотреть в бледное правдоподобное отражение настоящего «я».       Но ведь поэтому он и тренируется.       Эти все болезненные откровения и исповеди ведь нужно не только для того, чтобы запечатлеть свой подлинный голос или запомнить свои неизгладимые шрамы. Дело не в том, чтобы примириться со следами своих травм. Хотя и это достижение было бы замечательным, он не против, наверное, такое было бы полезно для его эмоционального состояния. Но в целом, он просто хочет привыкнуть к своему отражению. Прочувствовать его. Увидеть в этом высоком хрупком человеке с уставшими глазами и губами, растянутыми в добрую улыбку, не незнакомца, а самого себя. Он же теперь такой.       Мечислав «Стайлз» Стилински.       Вероятно, иногда плоское отражение будет вызывать в нем неприятные, печальные эмоции, негативную ответную реакцию. Но ведь в другие дни всё будет наоборот? Порой он откроет глаза, встретится с улыбающимся собой и подумает, что молодец. Что он хорош таким, какой он есть сейчас, и что совершенно необязательно меняться. Что его пройденный путь ценен. Что результат стоит того.       Временами он будет гордиться собой. Временами – любить себя.       Какое приятное ощущение, не так ли?       Звонок.       Стайлз непроизвольно вздрагивает, а потом в шоке поворачивается в направлении входной двери. Сейчас кто-то позвонил к нему в квартиру?       Несколько повторяющихся стуков.       Разве у него есть соседи, которые стали бы стучаться к нему в такое время суток? Да и вообще стали бы стучаться… Да и ЦРУ не позволило бы подозрительным, неизвестным личностям войти в этот жилой дом.        Звонок.       Тогда, получается, кто-то из команды? Но кто? С Пенелопой он уже сегодня говорил, а Эрика просила прекратить писать ей короткие сообщения, вместо длинных, Айзек-…       Тук. Тук. Тук.       К тому же, они бы все сначала позвонили ему перед тем, как направится сюда, да и погода на улице не из лучших, совсем не располагает к приключениям, так что вряд ли бы кто-то решился на обычную прогулку, кто же-       – Питер? – удивленно замечает Стайлз, как только открывает дверь.       Мужчина в домашней толстовке и темных брюках с неряшливыми кудрями, падающими прямо на лицо, смотрит на него с очень решительным и при этом странно уязвленным выражением лица.       Волк пришел сюда пешком?       Ах.       Он уже знает ответ.       Конечно знает.       Ответ просто всплывает в его голове, оформленный в новое короткое видение.       – Проходи, – шепчет парень, отступая назад. – Не стой на пороге.       Питер молча кивает и делает шаг к нему навстречу, принося с собой уличную стужу и тяжесть сдавленного скорым дождем воздуха. Стайлз, всё еще полураздетый и босой, покрывается зябкими мурашками, но остается на своем месте, охраняя домашнее тепло и уют за своей спиной.       – Добро пожаловать в мою обитель, – немного сдавленно произносит он, расцветая под внимательным взором родных ледяных глаз.       А затем захлопывает входную дверь, не позволяя уже скопленной на полу холодной влаге пробраться к нему в убежище.       И проворачивает ключ два раза.       (Это был звук, похожий на щелчок переключателя).