Третий раз, когда апосиопеза наказуема
27 декабря 2019 г., 10:25
– Я чувствую себя удовлетворительно, капитан, – мой голос не дрогнул, я прекрасно держал себя в руках, несмотря на то, что…
– Блядь, Спок! Твоя рука зажата между камнями, и мы не можем её достать! – воскликнул Джеймс Кирк, придерживая меня за плечо.
Ситуация была не из обнадеживающих: мы попали сюда перед самым землетрясением, не подозревая о нем, и во время подземных толчков неудачно оказались погребенными под обрушившимся жилищем аборигенов. Эти гуманоиды по своим предпочтениям были похожи на дервишей и являлись частью большой колонии. Капитан Кирк сказал, что хочет пообщаться с представителями всех каст, и мы как раз собирались покидать дом главы, когда часть свода обрушилась.
Когда необработанные камни зажали мою руку в своих тисках, я игнорировал боль и притуплял страх: от моих эмоций было мало толку, как и от повышенного фона Джеймса Кирка, что был рядом со мной, что был за мной. То, что камни не сложились вовнутрь окончательно, было тем маленьким процентом возможности, который капитан называл “удачей”. К сожалению, моя рука всё ещё была зажата между двумя блоками, и я фиксировал то, что она теряла чувствительность быстрее, чем мне бы хотелось. Я не был уверен, что у меня не было никаких повреждений в кости.
Я не мог позволить себе паниковать, хотя глубоко внутри я ощущал эту тяжесть. Я не имел права остаться без руки. Я – вулканец, и мои руки – это часть моего мира. Мне не подойдет протез, ведь я не смогу использовать свои способности, я не смогу служить Звездному Флоту. Я не смогу служить Джеймсу. Было ли это главной причиной моей паники? Наверное. Я не был уверен.
– Да, я в курсе, капитан, это же моя рука, – я старался быть спокойным, хотя чувствовал, как моё дыхание сбивается, а плечо сводит спазм. Возможно, это вывих.
– Чёрт! – ругнулся Джеймс, и я был бы рад сказать ему, что сквернословие недопустимо для человека его ранга, но решил промолчать, как и все те разы, когда он использовал подобные высказывания. – Чёрт, Спок! Сколько у нас есть времени, пока у тебя не начнется застой крови?
Я мог бы сказать ему о том, что он может начаться в любой момент времени, если уже не начался, но нелогичная часть меня убеждала мозг, что Джеймсу Кирку достаточно переживаний на этой стадии. По всем признакам, если нас не спасут из этого места в ближайшее время, помимо некроза я могу получить заражение крови. И я не был уверен в том, что предпочтительнее.
– Думаю, – я запнулся, ощущая, как капитан перемещается за моей спиной, перехватывая меня через грудь и позволяя откинуться на себя, чтобы снять часть веса с плеча. Жар тела капитана чувствовался через наши форменки, и я ощутил необъяснимое воодушевление из-за того, что вся кожа Джима имела различную температуру в разных местах. Наверное, я начал терять силы, раз моё сознание заполнили такие странные и неуместные образы. – Думаю, в лучшем случае, два часа. Я не могу оценить характер и величину повреждения, так что, при средней тяжести, я бы остановился на шестидесяти минутах.
Джеймс Кирк чуть сильнее прижал меня к себе, а потом его левая, свободная рука, скользнула по моему боку, и через мгновение капитан сжал моё здоровое плечо, начиная потирать его. Сильные пальцы сдавливали расслабленные мышцы, разминали их, растирали предплечье, поглаживали локоть. Я был заворожен этим, я позволял капитану касаться своей руки, я давал ему возможность изучать моё тело. Воспринимать этот контакт было проще именно потому, что я считал это частью любопытства Джеймса: возможно, он был не осведомлен, что строение вулканского тела почти повторяет человеческое. Во всяком случае, анатомия скелета и мышц была идентична, имея отличия в незначительных составляющих. У нас различалось строение органов и ДНК, работа мозга тоже имела разные принципы, и, конечно же, нервные импульсы кожных покровов у нас тоже имели ярко выраженную несхожесть.
Я боялся, что Джеймс возьмется за мою ладонь.
Я надеялся, что он её коснется.
– Эй, Спок, всё будет в порядке, нас вытащат, – Джеймс коснулся тыльной стороны моего запястья тремя пальцами, и я задержал дыхание. Я никогда не относил себя к существам, испытывающим неприязнь к какому-либо контакту, также я не страдал гаптофобией, но я никогда не прикасался к другим без причины. Некоторые расы, особенно обладающие телепатией, ограничивали взаимодействие не только с пси-нулевыми индивидуумами, но и даже с собственными сородичами. Для многих тактильные ощущения подразумевали религиозные, сексуальные или вовсе агрессивные намерения.
Нийота, когда мы были наедине, позволяла себе близкие контакты, и я испытывал удовольствие от нашего взаимодействия – как дружеского, так и более интимного, и наша с ней связь была почти такой же отзывчивой, как связь с Джеймсом сейчас. В который раз я задумался о том, где проходит граница между тем, когда любовники становятся друзьями, и когда друзья – любовниками. Вкладывал ли Джим в свои действия понимание или это было проявлением его невежества? Почему я не мог игнорировать прикосновение его пальцев к своим рукам, если, например, во время осмотра М’Бенгой, я оставался равнодушен к любому виду контакта? Почему я реагировал так, словно мог испытывать романтический интерес к капитану?
– Спок? Не молчи, – в голосе Джеймса Кирка появились стальные нотки, и он стиснул моё запястье. Его ладонь была горячей для меня: разница наших температур была в районе пяти-семи градусов, и я как никогда ощущал это. Кожа Джима была обжигающей, и мне казалось, что я получу ожог, если он не отпустит меня. Конечно, это было невозможно, но я знал, как иногда даже вулканский разум может путать нас.
– В данный момент времени я не настроен дискутировать с вами о ваших казуистических предположениях об удовлетворительном разрешении данной проблемы, капитан, – хрипло ответил я. – Но я благодарен вам за то, что вы, несмотря на свой дискомфорт, пытаетесь облегчить мою участь, хотя результат всё равно может оказаться неприемлемым в моём случае.
– Ладно-ладно, ты хотя бы ещё способен болтать, – смех Джима был неестественным, но я всё равно представил его улыбку. – Боунз рассказывал мне, как ты героически пытался умереть с металлическим осколком в боку, сейчас же ты пытаешься отбросить руку, как ящерица…
– Капитан, ящерицы не отбрасывают конечности, они отбрасывают хвост, и количество таких видов крайне мало…
– Да, именно. Не пытайся это сделать, ты не ящерица, – перебил меня Джеймс. Его голос был бодрым, но я ощущал каждую фальшивую ноту. – Но ты холодный. Никогда не замечал. Всё в порядке?
– Моя температура в пределах нормы. Я – хладнокровный, как и все представители моей расы, – мне пришлось замолчать. Джим разжал пальцы с моего запястья и скользнул ими по нежной внутренней стороне, по мягким мышцам большого пальца, по ложбинке в середине ладони. Я мог бы назвать всё наименования данных структур, но не чувствовал себя способным на это. Не тогда, когда Джим заставлял меня логично обосновывать нормальность происходящего.
Я знал, что это отвлекает меня от моей другой, менее удачливой руки, и позволяет не концентрироваться на том, что я могу её лишиться. Логично было предположить исход более негативный: я не слышал, чтобы где-то над нами шли какие-либо работы по спасению погребенных, а наш коммуникатор был уничтожен одним из камней. Здесь, в этом узком пространстве, где даже воздуха становилось всё меньше, мы были заперты вдвоем, и никто не смог бы осудить меня за мои маленькие слабости. Джеймс Кирк не знал таинства прикосновений к рукам у вулканцев, а я был не в том положении, чтобы проводить бессмысленную сейчас лекцию о недопустимости такого интимного контакта.
Он был таким только для меня.
***
– С ним всё будет в порядке, Джим, – даже я услышал страдания в голосе доктора МакКоя. – Небольшая трещина, а всё остальное мы уже залатали. Не помрет твой хобгоблин. – Спасибо, Боунз. Хорошо, что вы вовремя нас вытащили. С ним точно всё в порядке? Показатели… низкие? – Я доктор, а не твоя личная нянька, Джим! Конечно, у него будут другие показания, он же остроухий зеленый… – То есть, это нормальные показатели? – Чёрт возьми, да! – Но он не дышит. – Потому что он в гребаном целительном трансе, Джим. И поцелуй такой принцессы, как ты, его точно не разбудит, не склоняйся так над ним. И вообще, может быть, тебе пора идти… не знаю, работать? Стоять на мостике и делать капитанские дела? – Хорошо, Боунз… я зайду после окончания смены. – Пожалуйста, нет, иначе я вколю тебе гипо… Стой. Я же не поставил тебе ещё три прививки. Пойдем, ты обязан… – Быть на мостике. Пока, Боунз! Не слишком распускай руки тут. Сквозь целительную медитацию я услышал, как зашипела закрывшаяся дверь. – ...лучше бы ты это себе говорил…***
Я игнорировал услышанное по той простой причине, что не знал, что с этим делать. Я шел на поправку с достаточной скоростью: моя регенерация была на порядок выше человеческой, так что я приходил в норму. Джеймс Кирк навещал меня два раза в день: до смены и после нее, и я не знал, как на это реагировать. Доктор МакКой комментировал присутствие капитана в весьма странных эпитетах, и я не понимал, почему каждый раз он старается синонимизировать беспокойство капитана с его романтическим увлечением мной. – Ну что, мистер Спок, вы полностью здоровы, – сказал мне доктор МакКой, убирая трикодер, после чего взял мою руку, перехватывая за середину локтя, сплел наши пальцы и начал разминать запястье. Я не испытывал никаких эмоций или волнения, которое возникало, стоило мне поддаться тактильному влиянию Джеймса Кирка. Ладонь доктора была горячей, сухой, без мозолей, и то, что он делал, было обычным осмотром. – Нигде не болит? Не щелкает? Чувствительность в норме? – Со мной все в порядке, доктор, – сообщил я, и мою руку выпустили. Я был рад, что, несмотря на повреждения, моей конечности не был нанесен непоправимый ущерб. Я испытывал чувство облегчения, ведь без руки я был бы лишь наполовину собой. Как любое живое существо, я воспринимал потерю части тела как трагедию. Как вулканец, я считал это концом моей жизни. Сейчас меня уже занимали вопросы рабочей ситуации на мостике и в научном отделе, и я хотел приступить к моим обязанностям немедленно, как только доктор МакКой даст своё положительное заключение. – Тогда можете отправляться на пост, мистер Спок. Если будут какие-то проблемы с чувствительностью или управлением – не затягивайте и приходите, проще купировать, чем ваять заново. – Благодарю, доктор. Я вышел из госпиталя, немного покручивая запястьем: после фиксации оно ещё плохо слушалось, но я знал, что медитации и несложные упражнения вернут тонус мышцам достаточно быстро. Чувствительность действительно была удовлетворительной, но по-настоящему я мог её проверить только в лаборатории… – Спок! ...Ну, или с Джеймсом Кирком. Я остановился, оборачиваясь, чтобы посмотреть на идущего ко мне мужчину. Я был поражен, какими голубыми казались его глаза сейчас: я никогда не акцентировал на этом внимание. Я никогда не задумывался о том, что мне может импонировать это сочетание колора. Нелогично фаворитизировать какой-то определенный цвет кожи, глаз или волос – это не имеет смысла, ведь изначально это не выборная особенность. Но я нарушил эту логическую цепочку и не испытывал мук совести. – Капитан. – Ну, как твоя рука? – Джеймс остановился рядом со мной, и я постарался подавить внутреннее томление от воспоминаний, когда он касался моей ладони. Касался, неприлично ласкал – по вулканским меркам. Я не давал этому более конкретное определение, так как не считал важным, как это ни назови, я всё ещё умалчивал правду перед своим другом, и позволял себе бесчестно наслаждаться его невежеством. Джим будет меня касаться и дальше, не один раз, и я ему буду это позволять. Буду, пока по любой из причин он не узнает о недопустимости подобного. Скажу ли ему это я, или скажет другой – вот уж никогда – это будет моим секретом столько, сколько возможно. – Приемлемо, капитан. Я отправляюсь на мостик, чтобы принять вахту, – сообщил я, позволяя Джеймсу присоединиться ко мне. Он этого хотел, и я тоже был не против. – Отлично, я с тобой. Ничего не болит? Пальцы двигаются? – Да, капитан, моё состояние удовлетворительно, доктор МакКой осмотрел меня перед выпиской и пришел к такому же выводу. – Ну… отлично тогда, – капитан Кирк молчал, пока мы поднимались на мостик. – Как вы оказались на палубе с госпиталем? – спросил я. По моему мнению, Джеймс старался избегать доктора МакКоя и госпиталя, когда это было возможно. До инженерного отсека оттуда было слишком далеко, а иной цели пути у капитана быть не могло… наверное? – Эм… я… ну… – Кэптин на мостике! Джеймс Кирк улыбнулся той улыбкой, что была “ослепительно облегченной” и ушел на своё кресло. Я отправился на своё. – Мистер Спок. – Да, капитан? – Шахматы вечером? – Ответ положительный, капитан.***
Я зашел в каюту капитана Кирка за два часа до отбоя альфа-смены. Мне пришлось задержаться в научном отделе, я чрезмерно увлекся одним экспериментом, едва не пропустив ужин. Нийота составила мне компанию, и я получил удовольствие от общения с ней во время приема пищи. Она не задавала мне вопросов про ранение, не спрашивала о капитане, тем самым не пыталась играть на моих эмоциях. Всё, что она сказала про ситуацию с землетрясением, это: – Если бы ты был не в порядке, ты бы был ещё в медотсеке. Я часто бывал в каюте капитана Кирка: мы выработали некую систему в наших встречах, и я, как предпочитающий строгий распорядок дня, получал от этого удовольствие. Возможно, я привык так считать, и фокус удовлетворения сместился на само времяпрепровождение. В личном помещении Джеймса Кирка было также, как обычно: немного его личных вещей, некоторое количество особенно запомнившихся артефактов. Капитан стоял у иллюминатора. Я впервые видел его таким в приглушенном свете этой рекреации. За толстым слоем спецстекла мы оба видели чистый космос – тот космос, который встречает тебя всегда вне безопасности атмосферы. Россыпь далеких галактик, солнечные системы, кометы, пояса Койпера – всё это, видимое и невидимое, было там. Но я смотрел на отражение лица Джеймса, пытаясь понять, когда я стал смотреть на своего капитана в таком ключе? Было ли проявление его чувственного невежества началом моей собственной эмоции? Джим был мне другом, был моим командиром, был соратником, и я не должен был сокращать или увеличивать ничего из этого. Всё должно было оставаться так, как есть сейчас… Его русые волосы, словно песок у побережья; его глаза, словно далекие звезды, которые он изучал; его губы, которые складывались в десятки разных улыбок; профиль его лица, его шея, его плечи, его руки… Это всё было моим и мне не принадлежало. Мой капитан, капитан для всего корабля, и мой друг – и я лишь один из множества его. Я знал, что связь между нами была прочнее, чем бывает у иных семейных пар, но я и знал, что не готов был задавать вопросы – ни себе, ни Джиму. Конечно, он нуждался в этом разговоре. Я хотел бы сказать, что это логично, но нет. Многое останавливалось на горизонте событий рядом с Джеймсом Кирком, а некоторое и падало за край. Привычные мне константы становились несущественными, а то, что было недостойно и неправильно раньше, выходило на первый план. Джим менял мою вселенную до неузнаваемости. Но я его, определенно, любил. – Пару партий, а, Спок? – Конечно, Джим.***
Джеймс никогда не стал бы обращать внимания на такую мелочь, как касание рук. Он не обращал внимание и на более важное: объятья, поцелуи, секс. Для него это всё одинаково несущественно. Он любил находиться в центре событий, он любил быть всем и чуть большим, чем всё. Ему удавалось это, пусть и большой ценой. Ему удавалось быть самым молодым капитаном, ему удавалось быть самым успешным капитаном, ему удавалось сочетать в себе ум, смелость и безрассудность. Для рассудительности у него был я. Мы расставляли шахматы, собираясь сыграть блиц, и мне пришлось потянуться за своим черным ферзем, которого слон Джима съел в прошлой партии, и наши руки встретились. Пока я старательно сохранял лицо, мой капитан провел костяшками указательного и среднего пальцев по внутренней части моей ладони. Я мог провести десять аналогий с человеческим выражением привязанности, но не стал. Мои мысли стоило пресечь. Я поймал взгляд Джима и не увидел в нем раскаяния. Только его улыбку, описание которой я не готов был дать, и свет его ярких голубых глаз. – Думал, что я играю черными в этот раз, Спок, – сказал Джеймс с той легкой насмешкой, которой всегда пытался журить мои промахи. Я же решал, будет ли нелогичным перехватить его запястье, скользнуть под рукав форменки двумя пальцами и прижаться к его губам своими, целуя и по-человечески, и по-вулкански. Это было нелогично.
