Четвёртый раз, когда плохие места оказываются лучшими
27 декабря 2019 г., 10:25
Я склонился к Нийоте, позволяя ей поправить воротничок моей парадной формы. Я знал, что это не было необходимостью, но ей доставляло удовольствие заботиться о моём внешнем виде, и я не видел причин отказать ей. Нийота была моим другом, хоть и раньше нас связывали романтические отношения, но никто из нас не считал, что окончание какого-то этапа должно нас отдалить друг от друга. Я знал её хорошо, я научился ценить её близость и её понимание, я нуждался в ней как в ком-то родном и чутком.
Я больше не мог прийти к матери и спросить совета и не должен был так делать, если бы она была жива. Но иногда эмпатия и сопереживание были важными составляющими любых отношений. Нийота, хоть и реагировала эмоционально на наш разрыв, вскоре отринула негативные переживания. Она всё ещё была той, кому я доверял.
– Выглядишь, как обычно, прекрасно, – сказала она. Нийота словно пыталась поддержать меня, а после подняла ладонь, раскрыв пальцы. Я ощутил удовольствие и благодарность, и не пытался их нивелировать, они не мешали моим мыслям и моей логичности. Я прижал к каждому пальцу Нийоты свой, даруя семейный поцелуй.
– Нелогично делать комплименты, – сказал я, любуясь тем, как она начинает смеяться. Нийота была красивой женщиной, и даже сейчас она мне импонировала во всех смыслах. Почти по всех.
– Конечно, Спок, – согласилась Нийота, улыбаясь мне. – Я констатировала факт. Пойдем?
Она развернулась и вышла из моей каюты, позволяя мне идти следом. Офицерским составом мы спускались на планету, чтобы посетить оркестровое представление. Звездный Флот решил отметить важную дату открытия сверхбазы на границе изученной вселенной таким нетривиальным способом. Капитан Кирк не посмел отказать приказу адмирала, так что разослал, используя сложный оксюморон, добровольно-принудительные приглашения на гала-концерт. Я знал, что Джеймс не большой любитель музыки, но я и Нийота по достоинству могли оценить профессионализм участников данного мероприятия.
Мистер Скотт, что удивительно, перед самым отправлением оказался инфицирован андорианским гриппом, и доктору МакКою пришлось срочно его госпитализировать в карантинную зону.
– Гребаный Скотти специально это сделал, – сказал доктор, становясь на платформу транспортаторной. – Он точно сделал это специально, Джим. Когда он приперся ко мне, на нем даже не было сраного галстука, он был в форменке. Он не планировал ехать и слушать эту пиликующую…
Я испытал иррациональное удовольствие от того, что процесс перемещения прекратил экспрессивные причитания доктора МакКоя.
***
Концертный зал был впечатляющим, и даже я не мог не отметить, что его размеры превосходили все известные мне помещения для музыкальных мероприятий. Количество приглашенных также удивляло, многие из них, конечно же, были именитее, чем экипаж Энтерпрайз, поэтому приоритет рассадки их был ближе к сцене. Впрочем, я успел оценить профессиональную архитектуру и акустические особенности этого места, и они были более, чем потрясающими. Команда Энтерпрайз расположилась в значительном отдалении от сцены, и я не мог не заметить, что большинство интереса направлено не в сторону Джеймса Кирка. В этом месте было достаточно более знаменитых людей. Поначалу мне казалось, что капитана это расстроило, но вскоре я увидел его улыбку: счастливую и беззаботную, – и унял своё беспокойство. Когда мы расселись на наши места, моё пришлось между Джимом и Нийотой, и я был согласен с этим: я был его первым помощником, и мне полагалось место по правую руку от него. Место слева от капитана занял доктор МакКой. С Джеймсом Кирком мы не обменялись ни единым словом: он был занят разговором со своим другом, я же уделял внимание Нийоте. Это не мешало мне чувствовать жар его плеча, находившегося в сантиметре от моего. Нелогично было обращать на это внимание. Нелогично, но я обращал, и я испытывал удовольствие от того, что мой мозг был способен работать в режиме мультизадачности. Мне не обязательно было прерывать разговор с Нийотой, чтобы насладиться ощущением близости Джима. Во мне не было эмоций, которые могли затруднить решение задач или логического мышления. Учение Сурака не запрещало мне испытывать какие-либо эмоции. Они просто не должны были иметь надо мной власти. Когда погас свет, и прошла долгая вступительная речь, голографический занавес исчез, открывая вид на самый большой из виденных мною органов и оркестров. Я был поражен. Музыка не была чужда вулканцам, а я сам играл на ка’атире, и внутри меня всё приготовилось к чувственному опыту. Имел ли я право наслаждаться этим, мог ли я поддаться тому, что было внутри меня? Думал ли я о музыке или о Джиме в тот момент?***
После антракта, во время которого мы с Джеймсом Кирком стояли рядом, но уделяли внимание кому угодно, но не друг другу, я ловил себя на мысли, что мне приходится сдерживать свои желания о прикосновениях к капитану. Повлияла ли так музыка на моё душевное состояние, или нахождение капитана рядом… это было неважно. Я чувствовал необходимость коснуться его, вкладывая в это вулканское значение, и желал, чтобы он смотрел на меня. Говорил со мной. Это было нелогично. Джеймс Кирк принадлежал не мне. Он был нашим командиром, и я не имел права владеть им. Это было нелогично. Я был вулканцем, и я был мужчиной, и я был его подчиненным, и я… Я был влюблён. Мне не стоило быть так близко к Джиму. И, тем не менее, мы снова сидели рядом, во мраке зала, полностью скрытые тенью, и я едва мог различить его профиль. Наши руки лежали рядом, и я чувствовал ребром ладони его ладонь, и я весь был сконцентрирован на ней. Грубая кожа. Горячая кожа. Джим поправил китель и вернул руку обратно, укладывая мизинец поверх моих пальцев. Я сел прямее. Он не заметил? Решил не обращать внимание? Он заметил. Он делал это специально. Джим погладил фаланги моего мизинца и безымянного подушечкой пальца, скользнул на средний, провел вверх, касаясь ногтевых пластин. Он захватывал мою ладонь медленно, и я пытался думать, что это лишь его возбуждение от наслаждения музыкой. Я старался не реагировать на то, что он делал, а Джим не смотрел на меня. Он выглядел скучающим, безэмоционально наблюдающим за колоссальным оркестром, но я чувствовал, какой горячей становится его ладонь над моей. Он массировал мои костяшки, касался кожи между пальцев, снова укрывал мою холодную ладонь своей. Я отстраненно думал о том, что исполняет оркестр, сосредоточившись на том, что делал Джим. Он касался каждого пальца: сжимал на основании, проводил вверх, пощипывая кожу на фалангах, до самого ногтя, чтобы сжать подушечку под ним и проделать путь обратно. Моё дыхание чуть сорвалось, когда Джим погладил меня по запястью под манжетой рубашки, а зеленая кровь бросилась мне в щеки. Капитан должен был остановиться сейчас, и я должен был его остановить, но лишь перевернул ладонь, и Джим воспринял это с восторгом. Он целовал меня бесстыдно по-вулкански в самый центр ладони, выписывал увеличивающиеся спирали, пока не обхватил мой большой палец, растирая его мышцы в основании, а в следующий момент он уже обхватил мою ладонь соединяя, целуя, снова прижимаясь. Джим терся об меня сейчас. Целовал меня в губы. Почти. Я знал, как это называть. Но мне хотелось сохранить остатки самоконтроля. Я попытался убрать руку, но Джим сжал меня, вдавил запястье в запястье, и я ощутил его ускорившийся пульс. Я был уверен, что капитан не понимает, что делает. Он просто шутил надо мной. Я чувствовал возбуждение, и оно томилось внутри меня, гнало мою кровь по венам и артериям, но я сдерживал свои гормоны, как мог. Я не имел права опозориться настолько. Не сейчас. Никогда больше. Я должен был расставить все точки между нами с Джимом, я должен… Он пощипывал подушечки моих пальцев, и я едва сдержал стон, лишь судорожно вздохнул, ощущая щекотку и приятное покалывание. Мне становилось душно, когда Джим использовал всю мою ладонь для того, чтобы довести меня. Он испытывал меня нежностью, легкими прикосновениями, он сбивал меня, чуть царапая короткими ногтями там, где до этого ласкал. Я почувствовал, что частота моих вздохов увеличилась в 1,5 раза, а температура тела почти сравнялась с температурой тела Джима. Или мне так казалось. Он задержал указательный и средний палец на моём пульсе, а потом провел ими вверх по ладони, пока не коснулся моих. Сидя в зале, полном людей, под звуки классической музыки… Мы. Мы целовались.***
Я почти не слушал того, что говорила мне Нийота, меньшая часть моего сознания была с ней, но я старался ей отвечать. Я чувствовал себя так, словно мою катру пытались разорвать надвое. Джим не сказал мне ни слова, когда всё закончилось, и даже не смотрел на меня, а я не мог отвести взгляда от его чуть заалевших щек. Он испытывал стыд? Раскаяние? Веселье? Он смеялся с доктором МакКоем и сестрой Чепел, он делал комплименты Нийоте, которые она игнорировала. Он был самим собой, а я – нет. Мне необходимо было объяснить ему, что всё, что он делает с моими руками – это неправильно. Мне нужно было собраться. Мне нужна была глубокая медитация, мне нужен был совет, но мне не у кого было его получить. Я не мог спросить у Нийоты, здраво полагая, что она воспримет это болезненно, слишком мало времени прошло с нашего расставания, и слишком мало изменилось между нами. Нам нужно было больше времени. Я не мог прийти со своей проблемой к отцу: несмотря на то, что после смерти мамы он простил меня, мы так и не стали близки. Он бы не понял моих чувств, несмотря на то, что и сам был тем, кто нарушил вулканские правила. Был ли кто-то, кто мог мне помочь? Да. Был. Я сам. Когда мистер Скотт поднял нас в транспортаторную, я решил было, что доктор МакКой разработал какой-то совершенный препарат, вылечивающий от гриппа за несколько часов. – Скотти! Гребаный ты симулянт! – воскликнул доктор МакКой, и я вздохнул спокойно. Возможно, мистеру Скотту действительно не импонировала классическая музыка. Мы с Джимом выходили из транспортаторной последними, и я, пропустив его вперед, решил использовать свой последний шанс, которого больше не будет. Я не позволю ни себе, ни Джиму больше таких поблажек, это было неправильно. Я коснулся вулканским поцелуем ребра его ладони и почувствовал, как капитан вздрогнул. Он не обернулся, но я услышал, как участилось его дыхание, и увидел, как расширились капилляры на ушных раковинах.***
Я сделал звонок после продолжительной и глубокой медитации, которая, пусть и вернула мне моё самообладание, но не дала ответов на мои вопросы. Я совершенно не хотел пользоваться этим способом, но сложившаяся ситуация была трансцендентной для моего опыта. Я понимал, что, чем дольше я буду игнорировать сложившиеся отношения между мной и капитаном Кирком, тем выше будет расти энтропия моего существования. Однажды может случиться так, что меня снова обвинят в эмоциональной скомпрометированности, и на этот раз причиной может стать капитан. Посол Спок ответил на мой вызов невероятно быстро: возможно, он тоже был на музыкальном мероприятии, но это было мне неизвестно. Ни он, ни я не старались слишком часто контактировать. Посол считал своим долгом не вмешиваться в мою-его жизнь, понимая, как они разнятся. Его бесценный опыт в его вселенной был совершенно иным, что, конечно, не помешало ему дать самый важный совет для моей жизни: попробовать стать с Джимом друзьями. И сейчас я нуждался в разговоре. Мне нужно было услышать что-то от самого себя, смотрящего со стороны. – Живи долго и процветай, посол Спок, – я поднял ладонь в та’але, и мужчина по ту сторону экрана улыбнулся мне. – Здравствуй, Спок, – сказал он, и мне показалось, что он знает всё, о чем я хочу спросить. Знает, но дает мне возможность дискуссии. Я не видел смысла поднимать темы, которые не были обременены смыслом и носили светский характер, поэтому сразу перешел к делу. Я не использовал эпитеты, я не приукрашивал, а в иные моменты и вовсе предпочитал скрыть часть ненужных деталей, чтобы не растягивать наш разговор. – ...я нахожусь в замешательстве, посол, – закончил я свой долгий монолог. – Поведение моё и Джима… капитана Кирка – совершенно нелогично. Я не знаю, должен ли избегать проявлений его тактильного голода или, может, раскрыть ему тайну вулканских прикосновений? Моя привязанность нелогична. Когда я закончил, я знал, что мне скажет старый вулканец. Я мог бы не связываться с ним, так как его слова были просты: – Спок, сделай самому себе доброе дело, – тихо начал другой я, – забудь о логике, доверься чувствам, – он поднял руку в прощании, и мы произнесли его одновременно. То, о чем говорил посол, было притягательным и желанным. Однажды он не ошибся, но что если в этот раз он окажется не прав? Что, если этот его совет будет неверным в этой вселенной? Довериться чувствам. Снова. Снова касаться Джима. Нет. Это было нелогично.
