Пятый раз, когда гениальность имеет право на отдых
27 декабря 2019 г., 10:25
– Чехов, – Кирк выглядел серьезно, но я видел, как он сдерживал свою улыбку. – Давайте ещё раз: каким образом вы умудрились сломать ногу в трех местах, да ещё и во время увольнительной?
Лейтенант Чехов действительно лежал на биокровати, и вся его левая нога находилась в гипсе. Доктор МакКой стоял рядом и водил трикодером над его телом. Я был здесь потому, что являлся одним из тех, кто доставил лейтенанта Чехова в госпиталь, но тайна его ранения всё ещё была мне неясна. Мистер Скотт, мистер Кинсер, а также лейтенант Сулу были с ним во время инцидента, но с тех пор, как нога лейтенанта Чехова была заключена в гипс, найти их не смогли.
– Кэптин, я… я не… это вышло случайно, кэптин, nenarochno.
– Чехов, если твой отчет не будет включать некоторое количество орионок или человеческих женщин, я внесу этот инцидент в твое личное дело, будь уверен, – веселость тона Джима… Джеймса Кирка не сочеталась с его суровым выражением лица. Вместе с тем, показатели сердечного ритма лейтенанта Чехова подскочили, и я заметил, как он начал краснеть.
– Капитан, я не совсем понимаю, как представители мирных рас смогли бы навредить лейтенанту Чехову, – спокойно сказал я, а потом удивленно посмотрел на закашлявшегося доктора МакКоя. – Вам нехорошо, доктор?
– Нет, я бы так не сказал.
– Даже не знаю, что вам сказать, коммандер Спок, – Джим… капитан Кирк начал раскачиваться с пятки на носок, и на его губах появилась странная улыбка. – Не думаю, что являюсь тем, кто должен рассказывать вам о пестиках и тычинках.
– Я всё ещё не могу уловить ход ваших рассуждений, капитан. При чем здесь ранение лейтенанта Чехова и ботаника? – меня начинала раздражать моя неспособность соединить простые, казалось бы, рассуждения, в одну стройную линию. Порой эпитеты и устойчивые выражения землян ставили меня в тупик. Их быстрые и витиеватые мысли могли уводить в совершенно иные темы, их логика, культурный пласт, жесты, имеющие устоявшиеся значения, – всё это сбивало меня достаточно часто, хоть я и пытался восполнить пробелы самообучением. Как было видно из данной ситуации, у меня ничего не вышло. Я всё ещё был неспособен уследить за особенностями развития человеческой коммуникации.
– Чёрт возьми, мистер Спок, Джим говорит о сексе! – воскликнул доктор МакКой, убирая трикодер.
– Человеческая раса занимается половыми актами для продолжения рода, доктор, – я был удивлен, что такой человек, как доктор МакКой не знал, как размножается его собственный вид. – Люди не…
– Это аллегория, коммандер, – прервал меня Джим, я удивленно посмотрел на него. Люди – безумны? – Давайте вернемся к Чехову, пока он не испепелил биокровать.
– Температура человеческого тела не настолько высокая, чтобы воспламенить такой высокоэргономичный и стабильный прибор, капитан, – попытался возразить я.
– Занудность зеленого гоблина уже начинает раздражать.
– Прошу прощения, доктор МакКой, я всего лишь указывал на невозможность увеличения температуры тела человека до таких высоких значений.
– А я сказал, что здесь медотсек, а не переговорная, больному нужен покой. Уходите. Получите свой отчет потом, когда вам его напишут.
– Разве это не в человеческих традициях – оказывать внимание существу во время его временной нетрудоспособности?
– Ничто человеческое вам не чуждо, мистер Спок?
– Не стоит меня оскорблять, доктор.
– Так были орионки или не были?
Мы посмотрели на веселящегося Джи… Джеймса Кирка, и мне пришлось успокоиться. Спорить с доктором МакКоем – это как пытаться добраться до конца фрактала. Кажется, я начинал опускаться до уровня сомнительных сравнений.
– Net, кэптин, – слабо откликнулся лейтенант Чехов. – Никаких орионок.
– Джим, забирай хобгоблина, и уходите. Поговорите потом. Пошли вон отсюда.
***
Мы снова оказались в госпитале в конце бета-смены, и я снова не смог не пойти с Джимом. Лейтенант Чехов всё ещё не прислал отчет, и я прекрасно понимал, что капитану, скорее, просто любопытно, что же произошло. Он не относился к тому типу людей, которые могли терпеливо дождаться результата. Лейтенант Чехов всё так же лежал на биокровати, а на столе рядом лежало несколько ПАДДов. В данный момент лейтенант перекусывал, но быстро отставил тарелку с порезанным фруктом, когда капитан остановился напротив. – Как самочувствие, Чехов? – поинтересовался он с весельем в голосе. – Я normalno, кэптин, – ответил лейтенант Чехов. – Только нога чешется. Доктор МакКой использовал несколько shtuchek, чтобы кости быстрее срастались. Я через пару дней вернусь в строй! – Это хорошо. Ты написал отчет? – Да, кэптин, сейчас, я… – О, не утруждайся, Чехов, – и Джим схватил самый верхний ПАДД, включая его, пока лейтенант Чехов подпрыгивал на кровати. – Ne tot! Не тот, кэптин! Но было поздно. Я наблюдал за реакцией Джима, который читал то, что было написано на личном устройстве. Его переживания всегда отражались на лице: в морщинках, на губах, в глазах – всю его мимику можно было легко читать, когда он не сдерживал себя. Вот и сейчас интерес, заполнивший его взгляд, вдруг выразился в изогнутых бровях и приоткрытых губах. Я не знал, что его так ошеломило, но Джеймс Кирк выглядел непривычно растерянным, но лишь несколько мгновений, после чего он расхохотался. Доктор МакКой появился рядом почти мгновенно, и выглядел при этом как всегда: раздраженным и скептичным. Я всё ещё не понимал, почему он выбрал эту работу, если излечение больных вызывало у него такие негативные эмоции? Мне было не понять концепцию самоистязания у людей. Возможно, доктор МакКой находил в собственных страданиях что-то приятное. – Чёрт возьми, Джим! Тут медотсек, а не грёбаный фестиваль стендапа! – разъяренно заявил он. – Уходите отсюда оба, вы мешаете мне работать, а больным – выздоравливать. Но капитан смеялся, и в уголках его глаз выступили слезы. Я не знал, нормальная ли это реакция, но, судя по тому, что доктор МакКой не хватался за гипошприцы или трикодер, для человека всё было близко к норме. Я так не считал, но я и не был врачом. Я перевел взгляд на лейтенанта Чехова, который подтянул одеяло до самых волос, словно пытаясь от чего-то спрятаться. Его поведение было нелогичным и весьма странным, и я открыл было рот, чтобы обратить внимание доктора МакКоя туда, где оно было нужнее всего, но Джим заговорил. – Чехов, я, конечно, всё понимаю… но с каких пор гениальный русский навигатор читает бульварные романы? – Романы?.. – мы с доктором МакКоем задали этот вопрос одновременно, и, если я с долей скепсиса, то доктора информация явно ввела в заинтересованное состояние. – Nu… – О, да это не просто романы, это эротические романы! – Джеймса Кирка эта мысль привела в восторг. Я видел этот свет в его глазах в разные моменты. Обычно тогда, когда он считал увиденную женщину привлекательной. Я не был готов мириться с тем, что он будет считать привлекательным выдуманные рассказы или лейтенанта Чехова. Эта мысль заставила меня сильнее стиснуть руки за спиной, и я сам был не рад своей несдержанности. Эмоции… чувства владели мной и моей логикой, и мне необходимо было успокоиться. С каких пор меня волнуют симпатии капитана Кирка? Это нелогично. Неправильно. Нерационально. – Кэптин… – Чёрт возьми, это и правда порно! Русский гений имеет хоть какой-то грязный секрет у себя, я уж подумал, что он святой. – М, а подробности тут вкусные, – рассмеялся Джеймс Кирк и подмигнул лейтенанту Чехову. Я подавил приступ злости. – Так вот что ты читаешь на досуге, а? Я уж думал ты молишься на учебник квантовой механики. – Net… Это только когда болею! – лейтенант Чехов с вызовом посмотрел на капитана Кирка. – Я же не андроид, чтобы читать только техническую литературу. – Да ладно, малыш, никто тут и подумать не мог, что чёрт на твоем плече гораздо влиятельнее ангела, – хмыкнул доктор МакКой. – Знаешь, Чехов, а книга неплохая… тебя после нее ничего не мучает? – Я не понимаю суть вашей забавы, капитан, – прервал его я. Мой голос звучал холоднее, чем обычно, и я этому порадовался. Во всяком случае, я держал себя и свои эмоции под контролем. – Почему вы находите фантастическую, недостоверную и, более того, порнографическую литературу столь занимательной? Она не несет в себе никакой информации, и, более того, не имеет никакой ценности. Беря же в расчет то, что ваша раса подвержена всплескам гормонов и непредсказумой эрекции, чтение подобного вида изданий лишь приводит к более частому состоянию сексуального возбуждения. Мне не ясна концепция чтения подобной литературы, но я не собираюсь подвергать критике выбор лейтенанта Чехова. – Почему это? – сощурился Джеймс Кирк. Но я был достаточно негативно настроен, а ещё меня злило, что капитан подмигивал лейтенанту Чехову. Это было нелогично. Неправильно. – Хочешь сказать, что я не имею права на чтение порнушки? – Думаю, вам достаточно других методов для того, чтобы не быть заинтересованным в подобном ненаучном нон-фикшине, – я чувствовал, что говорю под влиянием недовольства. И видел, что Джим тоже начинает кипятиться. Он смотрел на меня, и одна моя часть, человеческая, низменная, получила то, что хотела. Его внимание. – Командер Спок, вы обзываете меня кобелем? – тихо спросил капитан. – Для меня не ясна взаимосвязь между вами и самцом домашнего питомца… – О, то есть теперь твой этимологический словарь резко перестал работать, Спок? – Вы снова пытаетесь намеренно ввести меня в заблуждение своими высказываниями, капитан. – А мне кажется, ты просто дурачишься и изображаешь барана. – Направление вашего зоологического сравнения снова остаётся за гранью моего понимания... – Туше, туше, ребята, – вмешался доктор МакКой, оказываясь между нами. – От ваших споров тут скоро всё загорится, выплескивайте ваши заигрывания где-нибудь подальше от моего медотсека. У меня тут, вообще-то, пациенты. – Доктор МакКой, вы используете совершенно неподходящий термин для нашего с капитаном диалога. Мы не совершаем в данный момент никаких действий, направленных на ухаживание за потенциальным партнером, – заметил я. – Себе это повторите раз десять, мистер Спок. Я замолчал, сжимая губы. Иногда доктор МакКой был просто невыносим, более невыносим, чем Джим. Который смотрел на меня недовольно, хмурясь, и тоже немного раздражаясь. Мы часто спорили – все втроем, но чаще всего доктор МакКой поддерживал решения Джима. Меня это не задевало, и в наших обсуждениях была своя прелесть: дискуссии заставляли посмотреть на проблему с разных сторон. Сейчас же моё раздражение поведением Джима заметно лишало меня моей рассудительности. Я вздохнул и выдохнул, приводя мысли в порядок, а потом потянулся к ПАДДу, чтобы, всё-таки, взять отчет. – Более того, мистер Спок, кажется, вы даже не представляете себе всю мощь индустрии по производству порно, – добавил доктор МакКой. Я остановился. – Что вы имеете ввиду? – Ну, к примеру то, что вы звезды не только на федеральных каналах, мистер Спок. Я нахмурился. Эта информация заставила меня замереть, и я не мог понять – почему. Это же было нелогично, ведь я не участвовал ни в одной компрометирующей съемке, к тому же, индустрия сексуальных развлечений мне была непонятна. Я не видел логики в том, чтобы испытывать возбуждение от просмотра порнографии, занимаясь наблюдением за некоторым количеством индивидуумов, запечатленных за занятием любым видом сексуального контакта. Тем более, мне была непонятна концепция самоудовлетворения, к которой приводил данный просмотр. Бесцельное наблюдение за удовольствием, которое тебе было недоступно по любой из причин, приводящее к собственному возбуждению, также было для меня за гранью понимания. – О чем ты, Боунс? – спросил Джим, переводя взгляд на доктора МакКоя. – Доктор МакКой имеет в виду, насколько я понимаю, виртуальное 3D– моделирование, – подал голос лейтенант Чехов, который перестал прятаться под простыней. – Оно очень популярно в различных развлекательных сферах, особенно в сети. Передовая технология, также с помощью неё моделируются места преступлений и… – Подожди, Чехов. При чем тут коммандер Спок? – Nu… yo-mayo… – Чего? – Я говорил не только про хобгоблина, Джим. Ты там тоже есть. – Что? 3D-я участвует во всякой виртуальной порнушке? Это льстит моему самолюбию… Боунс, блять, мне совершенно не нравится твое выражение на лице, – Джим быстро перешел от веселья к напряжению. Я тоже. Мне понятно то, что нелогичные земляне и другие расы используют в качестве нерационального преднамеренного возбуждения себя видеозаписи с Джимом, хотя я сам совершенно не был рад тому, что кто-то может заниматься онанизмом, наслаждаясь пусть и нереальным, но телом капитана. – Давай, говори, что не так? Ну, кроме того, что есть кто-то, кто любит смотреть на каменное лицо вулканцев. – Ты будешь удивлен, Джим, но “любителей” там достаточно, – доктор МакКой томил нас обоих, и во мне начало зреть дурное предчувствие. – У него почти столько же фанатов, как и у тебя. – Даже не хочу знать, откуда ты это знаешь, Боунс, – фыркнул Джеймс Кирк. Я старательно отгонял от себя озарение того, что дальше скажет доктор МакКой. Я не хотел это слышать. – И кто же тот красавчик или красавица, которые нас опередили? Ставлю своё жалование на то, что это Скотти. – Это вы вдвоем. Я почувствовал, как мои щеки и уши залил постыдный, нелогичный и, более того, предполагаемый мной, жар.***
Я не собирался потакать желанию увидеть самому то, о чем говорили доктор МакКой и лейтенант Чехов, и меня совершенно не интересовало то, что распутные люди и не люди могли выместить в сеть. Но мне необходимо было проанализировать эти видео, чтобы составить иск в Звездный Флот и потребовать удаления столь компрометирующих файлов. Моя философия, как последователя Сурака, не запрещала мне испытывать интерес и любопытство, ведь без этого не могло быть открытий. Любой эксперимент и любой поиск могли завершиться положительным результатом лишь тогда, когда сам исследователь жаждал узнать, когда испытывал страсть к тому, что изучает. Я не назвал бы одержимость тем, что разрешает учение Сурака, но состояние, близкое к нему – вполне. Чтобы найти что-то, надо жаждать этого. В равнодушии нет ума, нет логики, нет стимула для того, чтобы провести всестороннее наблюдение. Равнодушие приводит к стагнации. Может быть, отсутствие эмоций было желанным почти для каждого вулканца, и прохождение колинара было вершиной мастерства, но я был не готов к нему. Я думал об этом, я рассматривал все возможности, я исследовал глубину своей катры и разума, и меня останавливало то, что я не был уверен, что моя цель останется прежней. Я не знал, буду ли настолько же заинтересован в том, чтобы исследовать космос, или всё, что мне останется – быть настоящим вулканцем и действовать только на благо своего народа. Останется ли во мне эгоизм? Останутся ли во мне чувства к Джиму? Я не знал. Я не хотел узнавать. Мой личный терминал в комнате освещал часть помещения, а я никак не мог решиться найти то, ради чего я переиначивал логику. Это было моё личное исследование, это было моё любопытство – и не более. Я почти не кривил душой, желая узнать, как же мы могли бы выглядеть с Джимом вместе, если бы мы могли начать отношения. Я вспомнил касание его ладони к моей, его вулканские поцелуи, и едва подавил дрожь. Я не должен был отвлекаться. Это моё наблюдение. Моё исследование. Я делал это ради науки и будущих судебных разбирательств. Начать было сложнее, чем продолжить. Я увлекся. Я погрузился. Я потерялся. Я видел Джима в десятках разных видео: возбуждающих и нет, где он был один, где он был с кем-то, где он был со мной. Я видел себя: одного, с Джимом, с Нийотой, с ними обоими. Они были разными: это было насилие, добровольное подчинение, нежность или превышение должностных полномочий – бесконечное разнообразие в бесконечных комбинациях. Я не испытывал ничего: люди на экране не были нами, вели себя не так, как вели бы мы, и действовали почти по одному и тому же сценарию. Я был разочарован, а потом и озадачен. Неужели я ждал, что мне понравится смотреть на это? Или я ждал, что снова буду испытывать злость, если кто-то чужой будет касаться Джима? Может быть, у меня получилось абстрагироваться от чувств и… ...оно началось внезапно. Этот человек и правда был похож на Джима: может быть, у него были линзы, а, может быть, это были спецэффекты. Не-Джим целовал не-меня, и не-мы стояли в полутемной каюте, так похожей на настоящую. Мне казалось, словно я подсматриваю, и видео не было похоже на постановку. – У тебя прохладный язык, – сказал не-Джим голосом Джима. – Моя температура ниже твоей, но скоро я с ней сравняюсь. Я бы так и ответил. Я задержал дыхание. – Надо побыстрее это проверить. Я не думал, что просмотр видео может так сильно воспламенить меня: я чувствовал горячность и стыд, и легкая дрожь прошила меня, когда не-Джим застонал. Я смотрел и испытывал злость, когда чужие – не мои – руки касались не-Джима. Никто не должен был касаться его так. Никто не должен был касаться его так при мне. Он мой. Я ревновал. Я смотрел за ними, а видел нас, и сам себе говорил о том, что, чем дольше я игнорирую, чем дольше я осторожничаю, чем больше я пытаюсь отсрочить наше объяснение, тем скорее чьи-то руки коснутся Джима так. Кто-то будет целовать его… Шею. Сгибы рук. Пальцы. Ладони. Живот. Я вскочил и скинул на пол документы, злясь и негодуя от мыслей и возможностей, которые Джим мог использовать. Я дернулся, когда не-Джим застонал так, как должен был стонать мой на мне или во мне. Это мой Джим должен шептать мне о том, как он хочет – медленнее. Быстрее. Здесь. Мой Джим должен касаться моих рук, обнимать меня и звать меня. Мой Джим должен тихо смеяться от щекочущего дыхания или моих неуместных вопросов. Мой Джим. Я столько времени касался его, целовал его, владел им, пытаясь доказать самому себе, что эти чувства и желания неправильны, что я начал упускать его из своей жизни. Я думал, что мой Джим всегда будет моим, но ожидание и терпение – это не то, чем он мог похвастаться. Он порывист, он молод, он эмоционален. Я столько времени бежал от себя, пытаясь доказать всем: Вулкану, отцу – что я правильный. Что я лучше, чем… чем кто? Всё было неважно. Я так долго блуждал в чертогах своего разума, пытаясь отыскать причины невозможности наших отношений, что не понял, когда… ...это стало нелогичным.
