Просто так

      Грудь тяжело вздымалась, пока пальцы судорожно сжимали сарафан. Под палящем солнцем всё виделось иначе.       Огромное железное чудовище подплывало всё ближе, извергая из труб столпы дыма. Он поднимался в небо и растворялся в синеве, но казалось, что его след остаётся неизгладимым отпечатком, разрезая высь на две изорванные половины.       В горле давно пересохло, а руки сводила судорога всё сильней. Тяжёлый гудок прозвучал погибелью мне и двум сотням детей, что видели в приближающемся пароме надежду. И вот, будто невидимый дирижёр даёт отмашку, и меня вновь наполняют окружающие звуки, и я слышу тихий гомон, возбуждённый шёпот, и сухой, как пергамент, голос Бога.       Внутри бушующее и яростное замирает в ожидании, напрягается, как перед прыжком, и я застываю вместе с ним. Сошедший трап, загорелые мужчины, пахнущие потом, терпким кофе и эвкалиптом, крик, треск юбки под рукой…       Я стою в конце колонны и всё ещё чего-то покорно жду. Внутри непривычно тихо и легко, но это — я знаю — временно, стоит только дождаться, дождаться — только чего?       Снова крик, и я прикрываю глаза — от пустоты внутри — или жары? — перед глазами плывёт сонное марево. Хочется присесть, вздохнуть, плеснуть на лицо морской воды, но нельзя, я чувствую — ещё слишком рано.       Туфли легко стучат по мостовой, пока я, не отрывая глаз от чудовища, иду, пятясь назад. Меня никто не останавливает — ни Роза с ядовитыми шипами, ни зачарованные дети, ни загорелые мужчины, чей взгляд проходит мимо меня. Чудовище смотрит прямо на меня, и я вижу в открытом зеве звериный оскал, когда оборачиваюсь.       Я знаю, что иду к спасению, но, когда моё плечо сжимает голос Бога, пахнущий воском и ладаном, в голове возникает смутный образ чего-то светлого, возвышенного и правильного, и я даже не поражаюсь, что он единственный, кто смог меня увидеть.       Он называет меня по родному-чужому имени, говорит о спасении, о том, что меня ждёт Рай на другом берегу, видит в моих глазах своё отражение и довольно улыбается, поглаживая бороду. — Это поможет тебе излечиться, Патриция, — значительно говорит он, и мне хочется ему верить.       Я подрагивающей рукой беру его руку, оставляю на ней поцелуй и замираю — голос Бога, тот, что наставлял на светлый путь, и тот, что так тепло и знакомо пах ладаном и воском, в возникшем образе держал за волосы сероглазого Майкла, вёл морщинистой рукой по дрожащему телу, спускаясь всё ниже…       Внутри всё сатанеет, вздыбливается, как дикий кот, и нападает. Голос Бога с хрипом падает на мостовую, извергает проклятия, показывает на меня пальцем. Загорелые мужчины с холодными глазами вертят головами, скалятся, осматривают сжавшихся детей… — Я не заслуживаю спасения… — шепнула я, и вопреки сказанному губы расчерчивает дрожащая измученная ухмылка.       Я бегу, не оглядываясь, пока позади скалит клыки перемоловшее сотни детских судеб чудовище.