Просто так

***

      Моего нового знакомого одержимого звали Томом, а фамилия буквально содержала загадку. Было странно встретить такого же чумного в приюте, хоть я и привыкла к чудесам. Мальчишка же к моему присутствию отнёсся то ли со сдержанной радостью, то ли с огорчением, что он теперь не один тут такой талантливый и красивый.       Любопытным было и то, что «невидимкой» я для него не была — он вполне легко находил меня взглядом и теперь, кажется, не спешил упускать из поля зрения и вовсе. Меня это, впрочем, устраивало — как оказалось, меня всё же несколько тяготила добровольная изоляция, что бы я там себе о безопасности не пела, и я весьма быстро записала мальчишку в разряд друзей и нашла в этом союзе свои бонусы…       Ладно. Никаких бонусов, кроме общения, я не получала, что не скажешь о Реддле. Вот уж кто быстро ухватил меня за уздечку, да ещё и по бокам побивал, задавая темп. Когда я с добродушной улыбкой предлагала ему помощь или выпечку, то уж точно не могла представить, как быстро мелкий гадёныш к этому привыкнет. Он был достаточно умён, чтобы не говорить о своих желаниях прямо, но одного грустного взгляда хватало, дабы вызвать у меня муки совести и острую нужду сделать что-то, чтобы единственный друг, с которым я могла позволить себе более-менее открыто общаться, улыбнулся.       А улыбался тот не часто, да и выглядел при этой улыбке так, будто не был уверен, что правильно двигает при этом действии уголками губ. Не сложно было догадаться, почему — стоило мне стать чуть менее зацикленной на себе и оглянуться вокруг, то можно было легко определить, кто тут местная звезда. Назвездил Том, к слову, неплохо — заведя разговор с одной из главных сплетниц, я с удивлением прикинула список послужных дел. Выходило, что при всём желании запугать так местный контингент у меня не выйдет.       При всём при этом между нами Реддлу хватало ума не чудачить, хотя порой я замечала, как сужаются в гневе глаза у Тома, когда я с исследовательским любопытством начинала проверять границы дозволенного. Он был как рыба фугу — с виду весь такой прилизанный и милый, а стоит осторожно ткнуть палкой в бок, пытаясь увидеть что-то дальше фасада, как эта прелесть превращалась в шар, утыканный иголками. Иголки у него пока не впечатляли, а может, он просто не хотел со мной враждовать, но мне доставляло истинное удовольствие легонько дёрнуть разомлевшую на солнышке змею и посмотреть — зашипит или укусит в этот раз?       По большей части шипел, конечно. Шипел и смотрел как на последнюю идиотку. В общем, в отличие от меня каких-то тёплых и искренних дружественных чувств не испытывал. Волновало меня это не то чтобы сильно — насильно мил не будешь, но самолюбие порою задевало. Небольшое потепление между нами произошло после одного неприятного случая.       Тогда я дышала свежим воздухом во дворе после вечернего дежурства, наслаждаясь тем, что нос вдыхает не запах хлорки, как услышала невнятные возгласы задиры Стива. Этот шпала, несмотря на не лучшие условия, смог вырасти для своего возраста до невероятных размеров, чем неизменно пользовался, с высоты своего роста смотря на тушующихся жертв. Драки для приюта были обычным делом, и я как правило в это не вмешивалась, считая, что своим вмешательством не только не помогу, но и огребу так, что моё участие в качестве боксёрской груши перейдёт на постоянную основу.       Но совсем скоро стало понятно, что случай этот обычным не был — кто-то решил проверить, так ли страшен чёрт как его малюют, и посчитал, что вполне переживёт месть Реддла. Узнала я о его участии не по его крикам, — наверняка, тот прикусил губу и бешено сверкал глазами — а по не блещущими изысками прозвищам по типу «урод», «демон» и «чокнутый».       Вздохнув и понадеявшись, что меня не запомнят, я растрепала волосы, пощипала щёки и, судорожно вдыхая воздух, вылетела из-за угла, голося как ненормальная: — Миссис Коул, миссис Коул, быстрее! Они тут!..       Реддла как по щелчку отпустили и, чертыхаясь, побежали кто куда. — Быстрее!.. Стив, эта сучка растрепала!..       Для надёжности помахав рукой невидимой миссис Коул и дождавшись бегства шпаны, я облегчённо вздохнула, оглянулась, взяла валяющуюся в стороне изорванную книгу и, подойдя к молчаливо сидящему на земле Тому, села перед ним на корточки, смотря на флегматичное исцарапанное лицо.       Взяв его руки в свои, я закрыла глаза, а, открыв, уже не увидела синяков и царапин на лице и запястьях. С книгой вышло сложнее — вместо того, чтобы просто вернуться к прежнему виду, она перекрасилась в синий, меняя и чернила на золотистый цвет. «Да мой демон чёртов дизайнер,» — оценила я, дёрнув бровью, надеясь, что библиотекарь не засчитает книгу за подмену.       Стоило мне со вздохом отложить томик и поднять взгляд, как я напоролось на пристальное внимание Тома, который смотрел на меня с невысказанным сомнением и вопросом, будто я должна понять и так, что он себе там нафантазировал в голове. — Пойдём? — поинтересовалась я, протягивая ему книгу. Он вздохнул, прикрыл глаза и молча взял её в руки.       Кажется, с того момент Реддл увидел в небе надпись, написанную божественным светом ангелов: «Да расслабься уже, придурок», либо его слишком сильно приложили по голове, что он осознал, что я, оказывается, не собираюсь придушить его в тёмном переулке и продать на органы. Но с тех пор он, кажется, чуть оттаял, будто до этого момента считал, что я для каждого встречного делюсь едой, обсуждаю магию и подставляюсь руководству.       Жизнь в приюте текла своим серым и однообразным чередом, и, признаться, если бы не магия и Том, за мной бы не заржавело выкинуть какую-нибудь глупость. Было тяжело жить, не видя смысла, и я существовала, ловя себя на мысли, что часто бессмысленно смотрю на небо, будто кто-то всё же спустится с небес и расскажет все ответы. — Не всё можно облечь в слова, дорогая, — наставлял меня Святой отец после вечерней службы. — Господу угодно, чтобы свой путь мы определяли сами. И мы его ищем, ищем, порою всю жизнь, будто благая дорога выложена кирпичами из золота. А стоит лишь открыть Ему душу, освободить несчастную от обид и злобы, и та подскажет, обязательно шепнёт то, что будет вернее всего. — А если я ошиблась? — тихо шептала я, заламывая руки. — Если дорога уже выбрана, и с неё не свернуть?.. — Никогда не поздно оглянуться, — смотря на возводящую руки к свету деву Марию, отвечал он. — Человек подобен Господу, и это его высший дар и наказание. Он волен обратить взор к Богу в любой момент, только почему-то предпочитает отгораживаться от него, считая невозможным иное то ли из-за гордыни, то ли из-за пустых страхов. Хотя кому, как не детям Господа, знать, что невозможного для них нет?..       Пожалуй, я знала. Знала, но это ничуть не помогало. Всё казалось одновременно таким простым и сложным, что для меня одной, такой маленькой и растерянной, всего было слишком. Слишком был и серый приют, и старая скрипучая кровать с натянутым колючим покрывалом, и стёртая кожа нежных рук, и отчуждённость Тома, и лики святых, что будто с укоризной глядят с полустёртых фресок…       Мне нужно было просто… обдумать, прочувствовать, и мне дали эту возможность тогда, когда я нуждалась в этом больше всего.       Небольшой каблук привычно стучал по плитке, когда я вернулась после занятий в комнату и с облегчением закрыла дверь. За окном лил дождь, и я открыла его пошире, вдыхая запах озона и крепче зажмуривая веки. Уголки губ легко дрогнули, и когда я подняла подушку, дрогнули ещё раз.       Дышать стало тяжело, и я, судорожно оглядываясь, принялась переворачивать всё вверх дном. Когда стало ясно, что в комнате пусто, я, не задумываясь, побежала в мужское крыло и, найдя табличку с номером сто двенадцать, замолотила в дверь, забыв про осторожность.       Том появился в проёме быстро, и в его глазах бушевал грозовой фронт. Впрочем, выражение его лица быстро изменилось, когда он посмотрел на моё лицо, и я, не дожидаясь приглашения, молча ворвалась к нему. — Я потеряла медальон, — без предисловий начала я, начиная кружить по комнате и, поняв свою глупость, застыла у окна. — Маленький. Зелёный. Ты видел его на мне. Сантиметра четыре в длину… И верёвочка. Чёрная. Положила его под подушку, а как вернулась, не нашла… — Эбигейл, — настороженно произнёс он. — Ума не приложу, где он сейчас, — продолжила я, пока весьма мир рушился и двоился. — Как думаешь, может, это Стив? Точно он. Больше некому. У него подозрительная ухмылка и взгляд… Точно, взгляд… — Эбигейл. — Он совсем не ценный, — добавила как нечто важное я. — Я такие на барахолке видела… Обычный, он самый обычный. Скучный, тусклый камень… Мне его мама на шею лет в пять повесила. Представляешь, не помню её имени, а жалкий камень — помню… — Всё в порядке… — И-и!.. К-какая же глупость, правда?.. З-зачем сняла только?.. Я… Мне… Мне нужно… Что-то холодное сжало мои щёки, и мечущийся взгляд сфокусировался на глазах напротив. — Дыши, — холодно, как приказ. — Дыши вместе со мной. Смотри на меня и дыши. Ты слышишь, Коуэн?       Лёгкие обожгло, когда каждая клеточка тела жадно наполнилась кислородом. Загнанно смотря в чужие тёмные глаза, я видела другие, зелёные, родные… И как искажаются они от обиды и ярости, как сужается зрачок, когда родная кровь по глупости собственной теряет последнее… Закрыв глаза и глубоко вдохнув, я сбросила наваждение и посмотрела на синие озёра, столь глубокие, что не ясно было, что переливается там, на глубине.       Прежде чем он сказал бы что-то едкое, начиная защищаться от меня, как от затаившейся в траве гадюки, я обняла его вмиг напрягшееся тело и, уткнувшись носом куда-то в плечо, беспомощно и неразборчиво пробормотала: — Позволь мне?.. Совсем чуть-чуть…       Когда меня медленно с опозданием приобняли в ответ, я выдохнула и замерла, давая себе обмануться тем, что не одна, и, почувствовав, как ослабляет свои щупальца спрут внутри, в который раз поразилась, как всё-таки мало человеку надо для счастья.