Lost boy

— Юнги, быстрее, мы опаздываем, — Джухи недовольно шипит и тянет Мина за руку сильнее, фыркает лишь на вялое «Угу». Прошла неделя после смерти Лючуна. Не было траура, не было нормальных похорон, ничего не было, словно и самого омеги, будто он сразу же растворился в огромной махине воспоминаний, оставаясь безликим пятном из далекого прошлого. Они не были друзьями, чтобы оплакивать друг друга, но все равно как-то паршиво, от одной мысли, что человека могут вот так вот просто забыть. Мина уже тошнит от этой безучастности и хлопающих непонимающих глаз, его тошнит от того, куда он попал. Место, где ты всего лишь тело, всего лишь кусок мяса, который не то что забывают, даже не стараются запомнить. — Парни, давайте быстрее, — Нини недовольно озирается, прислушиваясь к размеренным шагам в коридоре. Если это учитель Ка, то им сегодня час за десять уж точно будет. — Поздно, за углом, — Джухи тяжело вздыхает и сразу же склоняет голову, следом за ним и Нини. Юнги не спешит, хочет увидеть, кто это прежде всего и лишь потом выразить все свое уважение и полное подчинение. Какой идиотизм… Стройная мужская фигура, чуть облегающие черные брюки, начищеные туфли и белоснежная рубашка, копна карамельных волос в легком беспорядке. Омега смотрит на генерала, пока остальные склонили головы, слишком уверенно и слишком с вызовом, злость опутывает его мысли, душит, выедает эту затравленность в себе словно самая настоящая кислота. Он окидывает альфу взглядом сверху вниз, а потом чуть усмехается и кланяется тоже. Хосок окидывает омег взглядом: одинаковые черные брюки, которые плотно прилегают к ногам, кремовые рубашки с рюшами на воротнике и рукавах и жилеты с одинаковыми брошами. Хосок окидывает взглядом Юнги и понимает, что этот мальчишка до страшного зол и обижен, а еще, что он не надел свой кулон. Альфа не пытается даже улыбаться, а когда видит усмешку на губах любовника, то тут же звереет. Да как он смеет вообще?! Чон грубо хватает его пальцами за подбородок и поднимает голову, заставляя смотреть прямо в глаза. — Где кулон, который я тебе подарил? — он пытается говорить спокойно, чтобы его злость было не так сильно заметно. — В комнате, — Юнги отвечает спокойно и смотрит альфе прямо в глаза, будто равному, не пытается даже вслушаться в жалобный скулеж Джухи и его просьбы не нарываться на палки. Но Мин и сам не хочет истерик и скандалов, не хочет неловких оправданий и страха, не хочет лицемерных подарков и этого «чисто альфийского гонора». — Почему ты его не носишь на шее? — Он не подходит под мои украшения, — он отвечает буднично, будто его спросили о погоде или о времени. Челюсть немного болит от хватки альфы, но он продолжает держаться спокойно. — Тебе подарить новые? — пальцы чуть расслабляются, ровно как и сам Хосок. Он немного усмехается, в голове проносится лишь такое привычное «омежьи заскоки». — Нет, заберите старое, — Юнги стреляет глазами и Чон готов его хоть сейчас застрелить за это, его рука скользит вниз, он хватает его за тонкую шею, надеясь увидеть страх. Мальчишке, кажется все равно на это, он смотрит даже с какой-то легкостью. — Я уж лучше тебя заберу, — Хосок мило улыбается, а потом грубо хватает Юнги за тонкое запястье с выступающими венками и тащит за собою, оставляя ничего непонимающих Джухи и Нини позади. Юнги смотрит на руку альфы, на эти проступившие вены, цепляется взглядом за серебрянный перстень с изумрудом и впервые не чувствует абсолютно ничего. Ни страха, ни отчаянья, ни злости. Просто как-то все равно и пусть уже делает что хочет. Он кусает нижнюю губу, надеясь хоть что-нибудь почувствовать, отрезвить себя хоть немного, но снова пусто. Пусто и тупо. Ему нравится это состояние, нравится то, что он ничего не чувствует, значит он просто не разрыдается, когда альфа будет хмуро на него смотреть, когда будет придерживать за подбородок, когда у них начнется перепалка. Хосок затаскивает его в свою комнату и сразу же плотно закрывает дверь. Альфа надвигается на Юнги как самый настоящий хищник: медленно, выжидающе и расслабленно, будто прикидывает на ходу как лучше завалить свою добычу, вгрызться в нежную шею и вытянуть всю жизнь. Омега смотрит на него слишком внимательно и чуть нахмурено, ждет удара и от этого лишь сильнее в жар бросает, сердце каменеет, отдаваясь лишь редкими глухими ударами. — Юнги… — Хосок шепчет на грани слышимости, говорит на выдохе, а потом просто хватает омегу за талию, прижимает к себе сильнее и впивается в пухлые губы мягким поцелуем. Его руки оглаживают напряженную спину, мягко поглаживают, пока сам он растворяется в таком долгожданном поцелуе. С этим мальчишкой так, как надо, ни хорошо, ни плохо, а привычно, будто они знакомы уже тысячу лет. Юнги уютный и мягкий, немного наивный и безгранично искренний. Чон чувствует его, ощущает кожей и мурлычет от сладкого запаха кокосов прямо в поцелуй. Пальцы омеги ложатся на его руки, он приоткрывает рот и тихо скулит прямо в поцелуй. Альфа скучал по этим губам, скучал по этим неловким прикосновениями и кукольному личику. Скучал по этому милому Юнги в целом. — Ты так хорошо придумал с этим кулоном, я уже с ума сходил без тебя, — он снова целует, снова глубоко и тягуче, наслаждаясь стонами парня и его рваным дыханием, ладошками на плечах и этим удушающим запахом кокоса. — Господин… — омега неловко отстраняется, разрывая поцелуй и смотрит куда-то в пол, вот теперь это точно его мальчик. — Юн, маленький мой, хороший мой, любимый мой… — Не говорите мне неправды, господин, вы меня все равно не любите и никогда не полюбите, — Юнги поджимает губы и сбрасывает руку шокированного альфы с талии. — Я не ваш и ошейник мне ваш не нужен. — Юнги, что за шутки? — Хосок хмурится недовольно, смотрит на омегу и не совсем понимает, что сейчас происходит. Не его… Хах, его на все тысячу процентов и без исключений, без глупых «но» и несуразных условий. Он его по всем правилам и законам, по всем прописными истинам, которым уже не одно столетие. — Ну что вы, господин, шутите здесь только вы и только надо мной, — Юнги криво усмехается и обнимает себя руками. Ему внезапно холодно и страшно, ему внезапно не так, как он себе напланировал и нафантазировал. Уверенность улетучилась с первым прикосновением, губы в губы — и снова искры из глаз, и снова зрачки в форме сердечек и снова лава в крови и лепестки распустившихся цветов в животе. Он надеялся, что вытравил их, а они лишь немного замерли, пропал ветер и солнце, они заснули, а теперь снова цветут, уродуя внутренности. — Глупышка… Если бы все было так просто, — Хосок засовывает руку в карман брюк и достает кулон с целой тоненькой цепочкой. У Юнги от одного взгляда на нее кровь стынет в жилах и желание стать обезглавленным, у Юнги от одного взгляда на нее губы пересыхают, а на глаза наворачиваются хрупкие слезы. — Ты действительно думал, что мне ее не принесут? Сначала я думал, что это ты так решил привлечь к себе внимание, но теперь я понимаю, что это обычный протест. Он провалился, Юнги, — альфа улыбается как-то облегченно, когда смотрит, как омега стирает слезы со щек, как он мягко касается своей кожи ладонями. — Сам наденешь или помочь? — он насмешливо склоняет голову на бок и смотрит так едко, что мальчишка просто не выдерживает, плачет в голос, падает на колени, потому что ноги совсем не держат. Хосок подходит к нему ближе и просто надевает чертову цепочку на шею, после чего садится рядом и утягивает в объятия. Да, он поступает жестоко сейчас, да, он не прав, когда позволяет себе такое поведение, да, он самый жестокий из альф, и омега имеет полное право так поступать, но… Нет, не имеет. Чон гладит дрожащее тело широкой ладонью, зарывается пальцами в угольные волосы и смотрит куда-то в пустоту, пока его малыш хнычет, давится слезами и мелко дрожит в руках. — Юнги, малыш, почему ты решил, что я тебя не люблю? У меня к тебе самые теплые чувства и… — Не врите, пожалуйста, хотя бы сейчас. Я вам поверил лишь раз, а в итоге мои чувства потоптали все, кому не лень. Я бы хотел вам поверить, но я боюсь, а вдруг… — Вдруг уже не будет. Я постараюсь доказать тебе, что мне можно доверять. Хосок его снова целует и Юнги поддается, неловко обвивает шею руками и тихо плачет. Ему от самого себя паршиво до боли в ребрах, его от самого себя тошнит и он был бы рад сейчас умереть и, кажется, уже умирает. Умирает в этих руках, умирает в этих поцелуях и умирает в этом мужчине полностью. Он бы рад сделать хоть что-то, но ничего не может, словно безвольная кукла устраивается лишь удобнее в широких ладонях и забывается. Альфа целует слишком нежно, слишком тягуче и сладко, посасывает губы по очереди, сплетает языки и ласкает чувствительное нёбо. Юнги в его руках плавится, тянется ближе, жмется, надеясь заполнить все резервы снова, потому что рядом с альфой уютно и тепло, потому что он совсем забыл почему на самом деле скучал. Он хочет чувствовать даже лживую любовь хоть от кого-нибудь, это, кажется, болезнь, но уже неизлечимая, это, кажется, отвратительно, но он совершенно не против.