Lost boy

И Юнги готов реветь навзрыд. Уже месяц прошел с тех самых пор, как Хосок, не смотря на свою метку, не смотря на рвущую изнутри боль, вернул его в гарем и больше не звал. Впрочем, никого не звал. Прислуга плетет интриги и по сей день, насмешливо фыркает и тихо хихикает каждый раз, когда он показывается им на глаза один, без других омег. Личный прислужник тоже отводит взгляд и кривит брезгливо губы каждый раз, когда помогает ему одеться или раздеться. И да, он виноват в этом сам, сам это допустил и сам спровоцировал своим глупым побегом. У него был отличный шанс стать к альфе ближе, стать среди других омег выше, а ведь нужно было всего лишь послушать Тэхена, остаться в покоях и не бежать в неизвестность, как дикарь. Он ведь уже давно отвык от обычной жизни, от холодной комнаты на втором этаже, где по углам ползет грибок, от сырого постельного белья, которое не может нормально просохнуть на улице из-за погоды, а на первом этаже из-за недостатка свободного места, а другого просто нет. Он не может даже представить сейчас, как проснется рано утром от холода, босыми ногами спустится на первый этаж, чтобы разжечь печь и замесить в бочке тесто. Родители не освобождали никогда его от работы по дому, чтобы он привыкал зарабатывать на жизнь упорным трудом и чтобы всегда был хорошей парой в глазах своего мужа. В замке живется во много раз лучше. Тепло, уютно, их хорошо кормят и ту же самую постель меняют каждый день. Под ногами у них плотные теплые ковры, чтобы им не мерзли ноги, у каждого свой комплект пуховых одеял и подушек, а еще теплые пижамы и возможность в любое время дня и ночи выпить горячего чая, чтобы согреться. Впрочем, до его выходки все именно так и было. Чуть больше трех недель назад генерал уехал на переговоры, но все — абсолютно все! — в чертовом гареме решили, что это Юнги виновен и он накликал на них такую страшную беду, как отсутствие альфы. Он ложится спать, чувствуя смесь из колючих круп, или даже мелких камешков под тонкой простыней, однажды он сказал об этом слуге и на следующее утро проснулся с жутким зудом и аллергией, потому что заснул то ли в горчичном порошке, то ли в красном перце. Готовят ему принципиально из гнили, вынуждая отказываться от двух приемов пищи из трех каждый день, воду наливают несвежую и с тошнотворным запахом какого-нибудь болота, а чай если и подают, то риск этим отравиться слишком уж высок. В этом бездушном гареме остаться с меткой, которая будет тянуть к себе альфу, равносильно смерти. У него нет здесь защиты, нет покровителя, которому можно было бы нажаловаться, чтобы всех наказали, или который хотя бы за него заступился. Даже Тэхен пропадает в чужом имении, пытаясь проводить больше времени с Чонгуком, у которого все чуточку хуже. Хотя и Нини, и Джухи продолжают вести себя хорошо по отношению к нему, смеются, обнимают и вскользь говорят, что это может быть наказание генерала раз уж палок он не получил. А может и не быть, потому что кто-то из них двоих точно врет. Он даже не сомневается в этом, они просто мастерски отводят от себя подозрения. Лицемерные лживые суки, он даже не удивится, если окажется, что они заодно, чтобы устранить общего конкурента и продолжить грызню вдвоем. Лючун когда-то умер из-за неосторожности и чрезмерной доверчивости. Юнги умирать от руки элитной проститутки принципиально не хочет. Мин хмыкает себе под нос, когда накидывает на плечи легкий бежевый халат. Либо они хотят довести его до самоубийства этой травлей, либо просто хотят убить, ну, цель одна и та же, просто методы немножко отличаются. Хосок приехал меньше часа назад вместе с послом соседнего государства, приводя в неописуемый восторг Нини и Джухи, которые, сломя голову побежали к их портному, чтобы освежить некоторые наряды, или даже заказать новые. Юнги принципиально ярко на это не реагировал. Подумаешь, альфа… Метка которого горит на теле, которому отдал душу и сердце и который, не смотря ни на что, продолжает быть самым любимым и нежным… Он бы мог встретить его, не дожидаясь приглашения, мог бы увидеть сразу и даже поцеловать украдкой. Прав был Тэхен, когда говорил, что он просто безнадежен, что отвратителен и что ему нужно все-таки всыпать тех плетей на спину просто, чтобы он слушался. Юнги закрывает за собою дверь в их комнату и тяжело вздыхает. Поздно уже что-то менять, остается только надеяться, что хоть немного альфа оттает и пригласит его к себе снова, позволит вымолить прощение. Омега хмыкает себе под нос, идет понуро опустив голову в полном одиночестве, потому что даже их общий прислужник его тактично игнорирует. И что он такого им сделал, если наказывал генерал исключительно его? — Эй, ты ведь гаремный? — перед ним останавливается высокий стражник, которого Юнги никогда здесь не видел, но форма которого точно принадлежит этому замку. — Да, — он чуть вскидывает голову и поджимает губы, уже хорошо, что не конкретно его ищут, может, просто нужно передать что-нибудь остальным. — Тогда пошли за мной. Господин распорядился, чтобы я привел к послу кого-нибудь для услады, — мужчина гаденько ухмыляется, видимо, такого рода издевки над омегами приносят ему особое наслаждение. Он чуть щурится и даже не замечает, как Юнги потихонечку отходит от него. Ему не впервые нарушать указы генерала, да и плетей он не получил в первый раз, спину изуродуют лишь раз, поэтому он снова бежит. Он должен попасть к Хосоку, должен посмотреть на него и сам услышать, что это приказ, что это его четкое распоряжение для него, а не одна из уловок, которые преследуют его на протяжении месяца. Форма стражей в несколько слоев, с массивными ботинками и тугими швами, она не отличается легкостью, не позволяет некоторые движения и Юнги благодарит судьбу, что на нем лишь шелковый халат, такие же брюки и легкие тапочки, которые он все равно скидывает, чтобы в ответственный момент просто не запнуться о них. Он надеется, что бежать ему будет так легче, что сможет вырваться к генералу и не получить за такое своеволие от него же. Один раз он уже испытывал его нервы на прочность, второй раз он уже вряд ли так легко отделается. Он легко отталкивает слугу, который появляется у него на пути, чувствует, как край его халата хватают и ловко из него выскальзывает. Тончайшая ткань легко поддается, позволяя ему снова бежать, как ошпаренному. Босой, почти нагой в части от спального наряда… Да люди точно скажут, что он тронулся умом! Неподобающее поведение для омеги господина! Неподобающее поведение для омеги в целом. Его может спасти только тот факт, что… Его может спасти исключительно Хосок. Его приказ и его покровительство, которое позволит ему снова нормально жить в этом замке, не бояться лечь спать, оказавшись в кровати, не бояться есть и спокойно пить. Легкие горят огнем, тошнотворный ком подкатывает куда-то к горлу и желудок жутко сводит от бега, сегодня он еще не ел, да и вчера не побаловал себя сгнившими давно фруктами. Но, кажется, его тело работает на износ, из последних сил, когда ступни горят от холода, когда ему приходится оттолкнуть и увернуться еще от нескольких слуг. Его спасает только то, что он с детства не был очень дружелюбным и спокойным ребенком, нарывался на неприятности, а потом легко из них выходил, благодаря одной лишь ловкости и скорости. Тяжело лишь когда он бежит вверх по лестнице, перескакивая через одну ступеньку, когда бежит к кабинету альфы, надеясь, что он там, а не где-то с послом. — Ловите его! Грубый бас за спиной заставляет прибавить в скорости и не оглядываться, если он увидит, что стражи слишком много, если почувствует хоть на секунду, что его можно догнать, то все пропадет в ту же секунду, осыпется прахом прямо у него в руках. Он чувствует как в последние секунды успевает уйти от чужих рук и захватов, немного петляет, чтобы сбить с толку, и ловко уворачивается. Ему страшно от того, что может быть за спиной, страшно от того, что он может там увидеть. Юнги сильно дергает дверную ручку, влетая в кабинет, задерживает дыхание, когда видит двух альф-охранников, которые до этого лишь хмуро кивали, а потом кидается к любимому, чтобы упасть перед ним на колени и разреветься. — Господин, если это мое наказание за побег, если именно я должен пожертвовать своим телом, то, пожалуйста, скажите мне это лично, — Юнги утыкается носом в острое колено альфы, но обнять бедро так и не решается, плачет только сильнее, когда в кабинет следом за ним влетает запыхавшийся стражник, поспешно кланяясь под недовольным взглядом господина. — Милорд… — Из всех омег гарема… Каким образом ты умудрился выбрать меченого? Почему ты гнал его по всему замку практически обнаженным? Кто давал тебе право распоряжаться моим? — Хосок говорит преувеличенно спокойно, смотрит со всем привычным для него безразличием и из последних сил держится, чтобы не сорваться. Альфа лишь испуганно хлопает глазами, тушуется под взглядом своего господина — мальчишка. — Мне сказали, что меченый у портного… — Сказали! — Хосок вскакивает со своего места, хлопает ладонями по столу так, что даже Юнги сжимается от страха, сидя на холодном полу. — Почему этим не занимается евнух, или хотя бы Тэхен?! Поубиваю всех за такое своеволие! А теперь пошли вон, и приведите послу уже хоть какого-нибудь омегу. Стражники уходят, оставляя их наедине. Чон шумно выдыхает и смотрит на тихо плачущего омегу, который закрывает хрупкими ладошками свое лицо. И до чего же болят альфе его слезы… Беглым взглядом он скользит по тонкой фигуре, замечает болезненную худобу и слишком уж выпирающие ребра и позвонки. Что же делали с его мальчиком? Он не сомневается, что другие омеги решили взбунтовать против самого главного конкурента, что дворец жесток и что статус фаворита позволил бы просто оградить от него Юнги… Как же невовремя его отправили в соседнее королевство, сказали поздней ночью, а дом пришлось покинуть уже ранним утром, чтобы успеть и не подвести короля. А в итоге подвел своего омегу. Он сглатывает вязкий комок слюны, вдыхает слабый от истощения запах омеги, не различая в нем даже свой собственный. Понятно теперь, почему посторонний альфа не учуял его на Юнги, если даже он сам себя не слышит. Он наклоняется и как-то даже слишком легко подхватывает мальчишку на руки, прижимает ближе к себе, чувствуя как тонкие руки обвивают его шею. Его бедный котенок… Как он мог позволить этому случиться, как мог позволить кому-то оскорбить самое дорогое, что у него есть? Он касается губами ровного лба Юнги, чувствуя как он утихает, перестает дико дрожать в его руках и прижимается сильнее, ищет у него спасения по меньшей мере. — Господин, я был таким глупцом, когда сбежал, мне так стыдно перед вами, — омега поднимает голову и смотрит в глаза генералу, когда по его щеках стекают слезы, скулит тихо-тихо и поджимает сухие искусаные до крови губы. — Простите меня, господин. — Юн, — Хосок наклоняется к нему ниже и целует в нос, — все хорошо, я прощаю тебя, только больше никогда так не поступай со мной. Я чуть с ума не сошел, когда увидел, что тебя нет рядом, что ты сбежал, — альфа касается лба омеги своим и жарко шепчет прямо в приоткрытые губы, опаляет горячим дыханием. — Что тебя тревожит? Ты не должен ничего бояться, я всегда готов защитить своего омегу от любой напасти. — Господин, я боюсь, что в один момент могу просто вас потерять, что придется вас покинуть. Мне было так страшно, что я решил сбежать, пока не слишком поздно, пока я еще могу противостоять своей любви… — А ей нужно противостоять? Хосок усаживает его на стол, продолжает обнимать за тонкую талию, наслаждаясь мягкостью тонкой кожи. Они смотрят в глаза друг другу долго, даже как-то слишком, словно изучают, ждут чего-то, что могло бы заставить их снова заговорить, но зачем им эти разговоры? Альфа касается губ омеги своими, пальцами зарывается в темные волосы, чуть сжимает, чувствуя как трепетно Юнги поддается, приоткрывает рот, позволяя чужому языку проскользнуть внутрь. Они скучали друг по другу, расставшись с горечью на губах и давящей недосказанностью, скучали по пылким поцелуям и жарким обьятиям. Юнги так особенно… Сходил с ума, когда болело, мечтал бессонными ночами снова оказаться в родных руках и утопать в томящей неге. Мечтал почувствовать своего альфу своим снова, принадлежать ему так же, как и раньше. Хосок обхватывает его нижнюю губу и мягко посасывает, наслаждается теплотою мальчишки и его теплыми пальчиками, которые так нежно массируют его шею, скользят по линии челюсти и опускаются на грудь. Его нежный мальчик, его счастье с теплыми губами, в которые он слишком влюблен. — Ты самый драгоценный человек в моей жизни… Ты — вся моя жизнь, — Хосок отрывается от губ омеги, опускаясь с поцелуями на тонкую алебастровую шею, прикусывает выпирающие жилки, наслаждаясь мягкостью кожи. Юнги обнимает его за шею, охотно подставляется под ласки, стонет тихо, когда чувствует приятную тяжесть внизу живота, когда жар медленно охватывает его, согревая своими теплыми волнами. Он выгибается в спине, когда чувствует руки альфы на талии, ерзает на столе, не скрывая своего желания подчиниться именно этому мужчине. — Хосок, я тоже люблю тебя, — он решается говорить на «ты», вспоминает, что когда-то альфа ему разрешил, да и что может быть интимней, чем обращение по имени, что может быть более жарким и трепетным? Тонкими пальцами Юнги подцепляет пуговицы на рубашке генерала, чтобы поскорее растегнуть ее и снять, сбросить куда-то на пол и мягко зацеловывать открытые ключицы, почувствовать нежнейшую кожу губами, насладиться ею сполна. Руки мужчины забираются ему под пояс пижамных штанов, сжимают упругие ягодицы и чуть приподнимают, прижимают ближе к себе, давая возможность мальчишке почувствовать его напряженный член своим. Стон срывается с губ Юнги, он немного прикусывает кожу на плече альфы и сразу же проводит по этому месту языком. — Я одержим тобою… Омега шепчет в изгиб шеи, держится за крепкие мускулистые плечи и боится даже взгляд поднять, чтобы взглянуть в глаза своему мужчине. Но Хосок делает все сам. Пальцами он подхватывает подбородок омеги, поднимает его голову и целует манящие губы, мягко посасывает и легонечко прикусывает, вырывая вибрирующие стоны у мальчишки. Ладонями он оглаживает тонкие его бедра, цепляется за выпирающие тазовые косточки, а потом и за пояс штанов, стаскивает их, оставляя валяться на полу. Кончиками пальцев Хосок легонько толкает Юнги в грудь, заставляя его лечь на стол, подхватывает бедра, закидывая их себе на талию. Омега перед ним сейчас открытый и совершенно беззащитный, обнаженный, с легким румянцем на щеках и шее, нежный и поддатливый. Одним своим видом он позволяет альфе все… А Хосок и не отказывается. Он обхватывает небольшой омежий член, начинает легонько надрачивать, склоняется ниже, обхватывая губами небольшой темный сосок, ласкает его языком, цепляясь за темную бусину, легонько прикусывает. Юнги извивается под ним, выгибается в спине, толкается в руку и закатывает глаза от горящей в теле истомы. Ему нравится то, что Хосок делает с его телом, он чертовски по этому скучал… Мечтал каждую ночь об этом, воображая их встречу, хоть и думал, что альфа на нем оторвется, истерзает его тело укусами и темно-синими засосами, которые будут цвести на его теле уродливыми отметинами. Но генерал жалеет его. Нежит, ласкает, потому что и сам скучал так, что еле-еле держался, чтобы не сорваться к своему омеге, чтобы не поотменять все наказания и не забрать Юнги с собою к алтарю. Он чист перед духами, хочет видеть лишь этого омегу рядом с собою, своим мужем, папой своих детей. Он готов поклясться, что всегда будет оберегать его и защищать ото всех, что свяжет их кровью, не позволяя ни единой силе разорвать связь между ними, раскинуть их по разным берегам. И теперь он знает, что и Юнги ради него на это готов. Отзывается на ласку, стыдливо шепчет признания, хоть и стыда между ними не должно уже быть. Он открывается ему все больше и больше с каждым разом, и сейчас альфа уверен, что мальчишка больше никогда не покинет его, не сбежит от придуманного страха, а сам расскажет ему все, поделится и позволит утешить. Хосок отрывается от омежьего члена, подхватывает омегу за поясницу и тянет немного на себя. Он проскальзывает между ягодиц, пачкает пальцы в ароматной смазке и начинает нежно поглаживать чуть припухший анус, погружается в него лишь на фалангу, вырывая тягучие пошлые стоны из горла. Его хороший мальчик. Его самый нежный мальчик, который так доверительно подставляется, сам старается насадиться на пальцы, потому что уверен, что игр генерала он уж точно не выдержит. Хосок аккуратно растягивает его, благо, смазки выделяется много и Юнги уж точно не почувствует боли от проникновения. Он мягко разводит пальцы внутри него, чувствуя как у самого член упирается в жесткую ткань брюк. До тупого хочется просто сорваться, зарычать, вбиваясь в это прелестное тонкое тело, вырывая не просто стоны — настоящие крики. Он хочет просто втрахивать Юнги в этот темный стол, зацеловывать нежную кожу, или оставлять собственнические укусы на ней. — Не томи… Я хочу тебя почувствовать. Юнги закусывает нижнию губу, зажмурившись, выгибается в спине, когда чувствует, как его покидают узловатые пальцы альфы, а потом громко стонет, когда альфа медленно заполняет его своим членом, растягивает тугие стенки. Он поджимает пальцы на ногах когда Хосок входит полностью, шумно выдыхает, чувствуя как хватка ладоней на его бедрах становится сильнее и полностью отдается переполняющим его чувствам и ощущениям. Плавные, равномерные толчки, которые вышибают из него весь дух. Крепкие, сильные руки, которые так сладко ласкают его тело. Мокрые жаркие поцелуи, которые опаляют их губы и заставляют Юнги сильнее впиваться ноготками в крепкие плечи, хвататься за шею и глухо стонать прямо в приокрытый рот. Грузные капли смазки спадают ему на живот с его раскрытой головки, размазываются и чуть холодят воспаленную кожу, заставляют его немного напрячь мышцы. Он плавится в этих чувствах, наслаждается своим альфой и со всем своим трепетом поддается, отдается, потому что хочет доставить такое же удовольствие, выказать все свое подчинение. И ведь не метка даже горит, а его сердце пылает, горит в этой любви, обжигая внутренности и тонкую душу. Постепенно толчки альфы становятся более глубокими, рваными, он рычит прямо на ухо омеге, прижимаясь к нему. Юнги от этого лишь сильнее стонет, зарывается пальцами в карамельные волосы возлюбленного и легонько сжимает, знает, что именно нравится его генералу, знает, что заводит его еще больше. — Что же ты делаешь со мной, мальчишка? — Хосок целует его шею, легонько прикусывает нежную кожу, наслаждаясь разморенными смешками. — Ничего. Разве только, заставляю почувствовать себя… — Безумцем. Да, я уже понял. Тихий смешок слетает с губ генерала и тонет в несдержанном стоне омеги, когда альфа касается своей метки языком, вылизывает, покусывает. Белесая сперма Юнги пачкает их животы, он закатывает глаза, пока его анус судорожно сжимается вокруг твердого члена Хосока, не позволяя ему двигаться внутри себя. Альфа глухо шипит, а потом и сам с глухим рыком кончает внутрь мальчишки, чувствуя, как постепенно образуется узел. — Хосок, мы теперь будем сцепляться после каждого раза? — Юнги совершенно беззлобно фыркает и кончиками пальцев проводит по щеке любимого, оглаживает кожу, наблюдая, как альфа ластится, подставляясь под его прикосновения. — До того момента, пока я наконец не узнаю, что ты носишь моего ребенка, — теплый поцелуй ложится на нежные губы омеги и впервые за долгое время они оба чувствуют себя счастливыми.