А что если не любовь?

Глава 53.

Наверное, это больно — делать тату. Рассматривая рисунки на теле моего сокурсника, вспомнила тату Гарри. Мне нравится как они выглядят на его коже, ведь он не такой бледный, как я, например. Особенно, мне нравятся его стрелочки на правой руке. Роза, на руке у Седрика, проходит через глазницу черепа, распустив там свой бутон. На мой вопрос, кто делал ему тату, он сказал, что сам. Предложил сделать мне, но я отказалась. Что-то страшно… На лекциях я чуть не заснула. «Какая печаль», потому что было ужасно скучно, да еще толком ночью не спала. Угадайте, почему? Правильно! Блэк выл на луну, глядя на нее через окно балкона. А потом когда перестал, мы облегченно уснули, но рано радовались: Блэк сел жопой Гарри на лицо, а меня щекотал своим теплым дыханием. Совсем обнаглел, животное. Зато одеялко приносит. Постепенно из сидячего положения, моя верхняя часть тела плавно переместилось на парту. Голова закружилась в спасительной темноте. Мне снилось что-то очень приятное, вкусно пахнущее, как сырая земля или новая книга, но в то де время мягкое, словно облако пуха. Все бы ничего, пока кто-то не заорал мне на ухо. Урод. — Мисс Гринграсс! — надо мной стоял наш профессор. — Будьте добры ответить, сколько в организме… И он произнес какое-то слово, которое я, видимо, спросонья не поняла. — Что? — спросила я, тупо смотря на него. Он повторил вопрос, а я, моргая, пару минут помолчала, потом спросила: — А вы на каком языке говорите? — еле выговорив слова. Профессор побагровел, наорал на меня, крикнув, что, если я не буду его слушать, пожалуется. Куда пожалуется? Я сидела и тупо смотрела на него. Что, черт возьми, сейчас произошло? — Ты чего? — Меня толкнул Сед. — Кажется… я уснула… Тот захохотал, от чего получил гневный взгляд от профессора и выговор.

*****

— Давай, девочка, тужься! — подначивала Поппи девушку. Вот появилась головка, затем ручки и туловище. Но что-то пошло не так, потому что ребенок не кричал. Обогнув стульчик с роженицей, я уставилась на младенца в руках Поппи. Пуповина обвилась вокруг шеи. Ребенок посинел, а мамочка начала паниковать. — Почему она не кричит? Что с моей девочкой?! Поппи пыталась порвать пуповину, но держа в руках скользкого ребенка в мокрых перчатках не удобно. Сообразив, рванула на помощь. Во время, кстати. Как только злощастная пуповина была разорвана, малышка, вздохнув, заголосила на все родильное отделение. Вытирая розовое тельце, я словила себя на том, что плачу. Боже, это такое счастье. Завернув малышку в пеленку, дала ее мамочке, которая тоже плакала. Смотря на нее, счастливую, мне стало очень грустно. Поппи положила мне руку на плечо. — Молодец, быстро справилась, — похвалила меня она. Я улыбнулась, но покачнулась, схватила Поппи за рукав. — Ты чего? Голова закружилась? Я кивнула. — Слушай, дорогая, ты не залетела? — Она приподняла бровь. — Ты последнее время какая-то вялая, тошнит. Смотри, тебя примем первым делом и по первому классу. Она подмигнула и ушла к родительнице, оставляя меня в ступоре. Беременна? Нет, нет, нет. Я не могу же… или могу? Но мне же говорили… О, Господи, что происходит? Всю дорогу до аптеки, а потом до дома, я не могла понять свое состояние. Вроде и радостно, но как-то страшно. Очень… Обложившись тестами, я сидела на полу в ванной, заламывая или вытирая, вспотевшие от волнения, руки. Нужно было подождать некоторое время. Поднимая один тест за другим, сердце болело все сильнее и сильнее. Слезы застилали результаты, а всхлипы наполняли ванную. Схватив все палочки, выкинула их в мусорное ведро. Одна полоска… Одна. Грёбанная. Полоска. Трясясь от плача, я заливала слезами коврик на полу. Почему? Почему вся херня в жизни именно со мной? Выплакавшись вдоволь, я встала, чтобы умыться. В зеркале на меня смотрела девушка с впавшими щеками, с синяками под глазами, и с вороньем гнездом на голове. Она облизала потрескавшиеся губы вместе со мной. Меня заполняло отвращением. Отвращение к самой себе. Зеркало треснуло под ударом кулака, умножив мое отражение. Красные ручейки бежали по стеклу, оставляя после себя мутную дорожку. Содрав зеркало со стены, перекинула его через всю ванну. И опять слезы. Господи, как я устала. Устала лечиться, устала от вранья, устала плакать… Через час бессмысленного сидения на полу, я отстраненно посмотрела на свои руки. Кровь еще текла, но не так сильно. А еще я запачкала одежду. Встала, умылась. Обработав порезы на ладонях, забинтовала руки. Выпив обезболивающее, потерла ладони в бинтах, которые начали чесаться. Выйдя на балкон, на удушливую жару мая, прислонилась к перилам. И так плохое настроение испортило появление Гарри и Ромильды, которая повисла у него на руке, заливаясь румянцем и отводя глаза, когда он на нее смотрит с улыбкой. Нет, вообще, когда смотрит. Завернувшись в плед, обняла уже большого Блэка, зарываясь в его мягкую, теплую шерсть. Кажется я задремала, потому что нежные прикосновения вырвали меня с грани. Гарри уткнувшись носом мне в щеку, нежно поглаживал живот. Он был одет по-домашнему, а за окном темно. Сколько времени прошло? — У тебя глаза опухли, — сказал он, рассматривая меня. — Почему ты плакала? И что с руками? Он взял мою руку и уткнулся в нее, закрыв глаза. — Ничего не случилось, — я выдернула руку и отвернулась от него. — Просто зеркало разбила. — Я видел осколки в мусорном ведре. Чтобы разбить его, сначала нужно снять, — какой смышленный, блин. — Что тебя разозлило, что ты разбила зеркало и порезала свои нежные ручки милая? Я сглотнула ком. — Зачем я тебе нужна? Он закрыл глаза, потерев переносицу. — Давай ты не будешь начинать опять? — Зачем я тебе, когда есть Ромильда? Она красивая, грудь-попа есть, ноги длинные. Она, я смотрю, безумма от тебя, — внутри зашевелился жирный червячок ревности. Он ухмыльнулся, чмокнув меня в уголок губ. — Ты ревнуешь? — Я не ответила. — Она всего-лишь мне помогает. Ее отец приставил ко мне. И не надейся, я тебя не отпущу. А через пару лет, когда ему захочется детей, тоже не отпустит? Сглотнув слезы, уткнулась в его грудь…