Отверженный

Лагерь состоял из полутысячи эльфов, похожих меж собой и живших в селениях, что подчинялись дому великого, к сыновьям которого он попал вначале. Воинами с мечами в руках из них была разве что половина, остальные были лучниками и играли роль оруженосцев и слуг. Женщины там появлялись редко, но все-таки бывали, но, вопреки ранним опасениям лорда Эйдо, подходить пленник к ним не пытался. Рослые и плечистые, как и их мужья, и с такими же грубыми чертами лица, они мало походили на то, как он себе раньше их представлял, не зная, и понравились они ему тоже мало. Он был ниже их всех на голову или на полторы, и чаще всего, когда видны стали острые ушки, на эльфов производил впечатление эльфенка, так что били его не часто, хотя насмешки у дивного народа были в большом ходу, но он привык и к ним. Для них был повод — пленный не умел почти ничего: ни наточить меч, ни нарубить дров, ни собрать нужных трав или грибов, поскольку не различал их. Для половины этих занятий он бывал к тому же слишком слаб, так что пользы от него не предвиделось. Лорд Айно, когда заезжал в лагерь, неизменно заключал, что пленник — обуза, но марать об него клинок так и отказывался, и все оставалось по-старому. Для воинов день проходил в тренировках на мечах или в ручном бою; иногда изучали карты, но то происходило в шатре наместника, куда звали одних взводных, и от глаз пленника было скрыто. Время шло быстро, как это бывает всегда, когда утром тебя поднимают пинком и велят отправляться за водой, или за сухостоем для растопки, или наточить получше клинок. Больше всего пленный любил подниматься засветло сам, когда равнина с редкими холмами крылась в легкой дымке, а в лесу туман стоял до того плотный, что за десять шагов не было видно ни ветки, ни сидящего на дороге зайца. Он давно потерял счет времени: число дней, что прошли перед его глазами, давно перевалило за многие сотни, и пыльное лето сменилось долгой осенью, а та — короткой, хотя и снежной зимой, и снова наступила весна, а потом снова лето, а за ними — его вторая осень здесь. Но все-таки нельзя было сказать, что для него совсем ничего не менялось. Во-первых, он многое изучил и запомнил об странном и диком окружавшем его мире, во-вторых, так и мечтал уйти, хотя все отчетливее понимал, что в одиночку долго не протянет. Осень только вступала в свои права, и время это здесь, как и везде, было временем подведения итогов и сбора запасов. Взводный, сидевший возле отесанного и отполированного пня, служившего походным столиком, и вычищавший грязь между стальными пластинами легкой кольчуги, молча поднял глаза на неуверенно переминавшегося рядом пленника. — Что? — Я пойду в тот лес с мелкими соснами, лорд. Манера задавать вопросы в форме утверждений эльфу-взводному не нравилась, и он охотнее посадил бы пленника делать собственную работу, если бы и тут не был уверен, что тот не сможет отчистить и половины черноты и бросит это занятие. — Ну, иди, — мрачно проронил он. Еще меньше нравилась эльфу-взводному манера пленного уходить надолго, чуть не на день, но он со свойственной его народу небрежностью утешал себя тем, что тот побоится ночевать в лесу или на болоте и вернется. Он поднял глаза снова, дать напутствие и приказать не высовываться далеко, но того и след простыл. Он посидел, подумав еще немного над тем, отчего пленник начал так сильно раздражать его — именно сейчас, а не тогда, давно, когда его только бросили ему под ноги с обрывком веревки на шее, и пришел к тому выводу, что ему категорически не нравилось его безделье. Стычки с когортами лорда соседнего дома и с темными эльфами становились все ожесточеннее, каждый лук был на счету, а этого бездельника берегли как дитя. Он, конечно, был слаб, но эльф-взводный решил не терять надежды при помощи муштры и постоянных тренировок поставить его в строй. С этими-то мыслями, оторвавшись наконец от полировки темного серебра, он и отправился в лес. Пленник, судя по всему, густых зарослей не любил, как и неизведанных троп, и потому след его был виден любому, кто привык выслеживать зверей или врагов на местности. Минув первые несколько сотен шагов по низкому сосняку, который рос так редко, что лесок пока еще больше походил на поле, он зашел в чащу глубже. Но и тут постоянно встречались поляны, залитые больше светом, чем тенью. Взводный громко позвал его несколько раз, путаясь в имени — ответа не было. А потом увидел лежащего на мелкой траве пленника: тот мирно и крепко спал на самом солнцепеке, не особенно заботясь забраться в тень или укрыться. — Поднимайся, — приказал взводный. Ответа не было. Тогда он нагнулся и поднял его, намотав уже отросшие до плеч темные волосы на руку; пленный вскочил, испуганно отшатнулся, непонимающе глядя на него, а потом поднялся-таки. Тут обнаружилась удивившая их обоих вещь: что ростом он стал уже чуть ли не его, и если не доставал его, то совсем немного, на три-четыре пальца. Взводный смерил сверкнувшим от злости взглядом всю его фигуру и повторно убедился в том, что тот выглядел достаточно крепким для того, чтобы управляться с луком или копьем, хотя, конечно совершенно не тренированным и худым, как любое существо, перебивавшееся едой время от времени и привыкшее бродить по окрестностям больше других. — Ты что, спал? — В гневном взгляде его читалось все презрение к этому низкому, недостойному истинного воина занятию. — Пока твои братья не покладают оружия... — Они не мои братья, — плаксиво проронил пленник, пытаясь высвободиться из его стальной хватки. — Но ведь ты эльф. — Это было резонно, и и тут пленник возражать не стал, замирая. Взводный продолжал: — Пока другие не покладают оружия, ты развлекаешься прогулками и отдыхом. — Но я же его не удержу, лорд! В прошлый раз у меня не вышло даже натянуть тетиву у лука. — Твой лорд — великий отец, которого ты по незнанию и своей развращенности обвинил в отвратительных вещах, и его сыновья, а я — простой воин. Лорд Эйдо, прибывший в лагерь взамен лорда Айно, тоже взглянул на пленника и согласился с тем, что он годен встать в строй — тем более что рук и впрямь не хватало. Он уже успел совершенно забыть то, откуда пленник взялся, и собирался выступить с походом и припугнуть темных эльфов, которые, появляясь у подножья гор и в глубине лесов, совершали частые набеги на селения светлых. — Но я не умею на мечах, лорд. — А тебе его никто и не даст. Будешь прислуживать остальным. — Да я и на луке не умею, лорд. — Так сумей! Эйдо потянулся к плети за поясом, но одного этого жеста хватило, чтобы пленник уловил его и отступил, прекратив раздражать своим нытьем. Начав тренироваться с орудием поменьше, он понял, что в состоянии его натянуть, но вот прицелиться и попасть куда-то чуть дальше, чем на десять шагов... Вдобавок, эльфы стреляли по движущимся животным так легко, словно стрелы их были намагничены, а сам он себе казался косоглазым и неловким, и уже после третьей попытки руки дрожали. Но он все-таки ожидал момента, когда они выберутся куда нибудь: может, станут преследовать орков или диких эдайн, или темных эльфов... Но, вопреки всем ожиданиям, первый же поход оказался в земли другого дома и был очередным актом долгого противостояния. И пленник, стоявший в середине плотных рядов, мучительно долго стоял под накрапывающим с серого неба дождем, ожидая, пока два лорда не договорятся о разделе земель вдоль русла реки, которая пересохла. Оружие там, на счастье, использовать не требовалось. А к следующему разу, вылазке в стан темных эльфов, куда его отрядили как самого незаметного, он выучился стрелять почти сносно. там этого, правда, и не требовалось: в густой чаще стрелы были без особенной пользы, и от наблюдателя требовалось разве что сосчитать, сколько темных собралось в пещерах — хотя бы на глаз. Тут у него была фора, поскольку у эльфов арифметика была не в чести и знакома с ней была только знать, которую учили счету наравне с письменным языком. Пленный понимал, что его отправили не из-за одного сходства. Потеря его не обернулась бы печалью ни для кого — у него не было тут семьи, невесты или названых братьев; но он и не печалился. — Ты не сбежишь? — внимательно заглядывая ему в глаза, спросил эльф-взводный. Пленник отрицательно покачал головой. — И не боишься? — Нет. — Ты самонадеян. Надеешься на милость богов? Думаешь, они сразу дадут тебе новое хроа взамен этого, и ты вернешься назад? Он, рассчитывавший умереть хотя бы с толикой пользы, раз уж того требовали обстоятельства, выслушал эту тираду с недоумением, но догадался опустить глаза и не злить командира. О местных верованиях он лишь смутно догадывался и знал, что эльфы почитают природу, солнце, небо и звезды, но не думал, что они наделяют их душой, хотя, иногда, с недоумением смотря на себя, поменявшегося, в отражении, догадывался, что неспроста эти земли зовутся благими. Может, они и впрямь смогли б его возродить, если позволили выжить после распотрошенных младшим лордом внутренностей, избитому до полусмерти. Так что в глушь и темноту предгорий пленный отправился с легким сердцем. У него, совершенно непривычного к войне, были свои преимущества. Как ни удивительно, эльфы, которых он считал созданиями легкими и невесомыми, обыкновенно продирались сквозь мелкие ветки куда грубей него, и он в одиночку добрался до пещер вполне тихо. На ум ему пришло, что вместо того, чтоб соваться в нижние лазы, лучше было бы проверить отдушины и попытаться подслушать что-нибудь сквозь них; в пещерах без таких отдушин никак, особенно, если там имелись огромные залы, способные вместить сотни темного воинства. Тут ему повезло: вместо частокола или лаза с выставленными дозорными он, пробравшись по верху скал, стараясь прильнуть к камням, чтобы слиться с ними, наткнулся на полукруглое слуховое окно, бросавшее вниз достаточно света, чтобы рассмотреть детально. Он взглянул на секунду и испуганно отпрянул, думая, что силуэт его смогут заметить, но потом, опустившись, присмотрелся вновь. — Их было не меньше пяти или шести сотен, и еще многие могли скрываться в глубине. А снаружи было не меньше двадцати. — Как ты можешь так точно знать? Ты что, умеешь считать? — Умею, — чуть склонил голову пленный. — Может, скажешь, что ты еще и знатного происхождения, а? — взводный расхохотался, несмотря на ответное "Нет, лорд". Так или иначе, слова пленника приходилось принять на веру и смириться с тем, что темные численностью превосходят. Наверное, это был первый раз, когда он был собой по-настоящему доволен и заслужил доверие других. Не сразу и не вмиг, но постепенно он научился вести себя с остальными на равных. Теперь казалось странным то, что это исходило изнутри, проистекало из внутренней уверенности, а не из признания его заслуг или умения сбивать птиц на лету. Он провел среди эльфов уже столько времени, что волосы его отросли почти до пояса, и их приходилось убирать в косы во время пути; и его уже не трогали насмешки над тем, что он привык кипятить воду, перед тем, как пить ее (эльфы вообще горячей пище предпочитали сырую), над тем, как он вычесывал волосы и норовил мыться в три раза чаще других. Он стал держаться смелее, и теперь ему нравилось больше не бродить по лесам в одиночку, а схватиться с кем-нибудь, даже если схватка и оканчивалась поражением. Однажды он увидел себя в отражении на начищенном щите, резво запрыгнувшего на коня, с бездумно спокойной улыбкой, что все чаще появлялась на его лице, и не узнал совсем.