Нарративы

В некотором царстве, в некотором государстве жил-был Иван. Всем он был хорош: ресницы пушистые, ягодицы упругие, спина мускулистая, но имелся один изъян у добра молодца — был он пидорас пидорасом. И ещё каким: взмахнет ресницами пушистыми — и любой мужик ему под ноги падает, взмахнет ещё раз — и другой мужик сам на него запрыгивает. Стали все родители прятать парней по домам, чтобы не попались те на глаза Ивану. Все, да не все. Родители Лукиты не боялись отпускать чадо своё спокойно гулять по улицам, лесам да полям. Был Лукита лицом нежен, телом бел и был бы девкой краше, да не распорядилась так судьба, наделив Лукиту внушительным достоинством. Долго ли, коротко ли, встретил изголодавшийся Иван Лукиту, но не отвратили его робкий взгляд да девичьи повадки, а напротив, страшный огонь зажгли. Взмахнул Иван ресницами пушистыми роковыми и руки уже выставил, чтобы поймать Лукиту, под ноги ему падающего, но только засмеялся Лукита, встряхнул локонами золотыми, и понял Иван, заметив и нос крючковатый, и рот приоткрытый, и глаза, как у совы, что на любого пидораса найдётся пидорас сильнее. Ушёл Лукита, смеясь, а Иван в тоску впал. Напрасно его пытались развеселить сказками да потешками. Напрасно платили звонкой монетой самым красивым юношам — глазом в их сторону Иван не повёл. Привели тогда к нему ведуна. Посмотрел ведун на Ивана и молвил голосом, как из колодца: — Ты его, а он твой. Пидорасы должны держаться вместе, борись за любовь свою. Иван послушал и будто ожил. Узнал, где живёт Лукита, и стал под окном его песни любовные горланить. — О, Лукита, ты мой, а я твой. Приди же в мои объятия, я тебе такое покажу! — Я сам тебе покажу! — кричал в ответ из-за ставень жестокосердный Лукита. И показал. Посмотрев, Иван пуще прежнего разошёлся. И пел, и голышом плясал, и семенем окроплял грядку цветов под окном любимого. Ничего не помогало. Пошёл он снова к ведуну. — Ну и задачи ты ставишь, барин, — промолвил ведун, очами синими сверкая. — Есть у меня средство, как помочь тебе, да не понравится, не станешь ты. — Говори, вещий старец, любимец богов! — вскричал Иван. — На всё я согласен. — Сам ты старец. А помочь тебе просто. Должен ты отдаться мне прилюдно. — Да не вопрос... Улыбнулся ведун загадочно, распрямился и оказался перед Иваном молодец добрый роста огромного. Сбросил балахон, и понял Иван, что нелегким будет испытание — воистину вещий человек был любим богами и природой. Но делать нечего. Пошли они на площадь торговую, подстелили балахон да рубашку иванову, и поклялся Иван, что всё сделает, что ведун велит. Как только не изгалялся синеглазый вещун! И птицей кричать заставлял, и волком диким на четвереньках выть, и конём богатырским плети отведать. Руки у ведуна были длинные, пальцы ловкие, а нрав безжалостный. Если слабел Иван и готов был взять назад своё слово, напоминал ему кудесник, ради кого всё это затеяно, и рот затыкал когда ладонью мозолистой, а когда и чем посерьёзнее. Наконец огладил он бока взмыленные, как после скачки, взглянул на толпу собравшуюся: — Сейчас, Иван, исполню я мечту твою, сниму проклятие. Только раздвинь ягодицы упругие, да выгни посильнее спину мускулистую. Протопотали по загривку Ивана табуны мурашек, стряхнул их брезгливо ведун и приготовился, но остановил его голос глубокий, да властный: — Уйди, шарлатан, да дубину свою спрячь. Он мой, а я его. А ты... — Лукита встряхнул золотыми локонами. — ...не двигайся: очень уж удобно стоишь. Так два пидораса нашли друг друга, а ведун пропал, как не было его.