Глава 7
1 января 2020 г., 13:54
— Драко, дорогой мой, тебе стоит поспать, — послышался тихий обволакивающий голос матери, а затем Малфой почувствовал, как она легко проводит рукой по его голове. Совсем как в детстве, когда он заигрывался.
Первое детское воспоминание было связано именно с маминым тёплым голосом. Уложив Драко спать и поцеловав в лоб, она вышла из комнаты, но не успела закрыть за собой, потому что подошёл отец. Дверь коротко скрипнула, а потом послышался умиротворяющий мамин голос, под который Драко и уснул.
— Мне нужно кое о чём попросить тебя. — Малфой отложил перо в сторону, поднялся с кресла и предложил его матери. Та с некоторым удивлением на лице опустилась на мягкое сиденье. — Я хочу, чтобы ты на время покинула Англию.
Глядя в тёплые серые глаза, он пытался угадать её мысли. Знает ли она, зачем он просит об этом?
— И куда же ты меня отправляешь? — наконец прервала она тишину.
— В Новую Зеландию. Я уже арендовал для тебя дом. Думаю, тебе там понравится.
Она встала и отошла к дальней стене, где висел отцовский портрет, на котором тот был изображён таким, каким Драко запомнит его навсегда: гордым, непоколебимым, с родной полуулыбкой и проницательным взглядом. Медленно проведя пальцем по посеребрённой раме, мама негромко произнесла:
— Милый мой, он своих людей не отпускает.
— Фамилия не обязывает становиться его человеком.
— Ты должен быть осторожен, сынок…
— Я и так всегда осторожен. Хотя бы в собственном доме я могу позволить себе немного своеволия?
— Я боюсь за тебя, — она повернулась. Сначала долго смотрела ему в глаза, потом опустила взгляд на его руки, лежащие на спинке рабочего кресла. С грустью улыбнулась каким-то своим мыслям, но покачала головой и снова встретилась с ним глазами. — Когда Люциус понял, что зря связался с Лордом, было уже поздно. Твоему отцу пришлось остаться с ним. Из-за нас.
— Теперь всё будет по-другому. Но для этого ты должна завтра уехать.
Мама подошла к нему, провела ладонью по его щеке. А ведь когда-то он был ей по плечи, не наоборот. Тогда она могла развеселить шутливым заговором против папы или прогулкой к водопаду, шум которого был слышен и сейчас — вот только заговоры стали серьёзнее.
— Как бы я хотела, чтобы ты всегда оставался моим маленьким Драко. Мне кажется, что время прошло слишком быстро, — она печально улыбнулась.
Малфой вдруг увидел, как сильно смерть отца подкосила её: всегда уверенная, гордая, она словно стала ниже ростом, появились лучики в уголках глаз, ранее такие незаметные. Теперь она пыталась не заплакать, а раньше её губы подрагивали от сдерживаемой улыбки. Драко, думавший, что хуже уже быть не может, понял, что это самое страшное — видеть, как мать молча страдает, заметить, как в одночасье она постарела на несколько лет.
Драко положил ладони на узкие плечи матери, поглаживая большими пальцами мягкую ткань домашнего платья. Мама с лёгкой улыбкой прижалась щекой к тёплой руке, а потом, бросив взгляд на портрет, что-то тихо проговорила и вышла из кабинета, так и не обернувшись.
Малфой сел обратно в кресло и посмотрел на портрет отца, висящий напротив, а потом уронил голову на руки. Он думал об отъезде матери, о надёжности защиты новозеландского дома, о том, что сов всегда нужно подбирать разных, а в Малфой-мэноре должна продолжиться прежняя жизнь, чтобы никто не заподозрил отсутствие всех хозяев. Ещё нужно было решить вопрос с делами. Как оказалось, отец имел несколько небольших компаний, оформленных на третьи лица. Сначала Драко удивился этому, но позже понял, что мало кто стал бы покупать, к примеру, целительные зелья, зная, что владельцем фирмы является Люциус Малфой. Вот только он, к сожалению, не успел ввести Драко в курс дел.
Неожиданно для самого себя он почувствовал желание кому-нибудь выговориться. Блейз, будь он рядом, ободряюще похлопал бы по плечу, а после поставил бы на стол лучшее вино из фамильных запасов. Пэнси сначала попыталась бы раскрутить на откровенность, но затем, не выдержав, высказалась бы за двоих.
Драко взял чистый пергамент, обмакнул перо в чернила и принялся писать всё, что приходило в голову.
«Здравствуй, дружище. Я погряз в бумажных делах, уже начинаю сходить с ума. Понял, что все эти годы в Хогвартсе нас учили не тому. Самостоятельно разобраться в деловых бумагах, когда ты ни черта не смыслишь в них, всё равно что без приветствия подойти к гиппогрифу. Чувствую себя заложником этой системы.
Что нового в школе?»
Драко замер над пергаментом, раздумывая над продолжением письма, но ничего толкового в голову не приходило. Не говорить же Блейзу о том, что мама желает спокойной ночи портрету, а сам Драко не может уснуть, боясь за неё и, что уж скрывать, за себя. Ведь очень скоро Волдеморт решит навестить их, а как себя вести, пока было неясно.
Свернув письмо для Блейза, Малфой принялся за второе.
«Знаешь, а ты оказалась права: связываться с наёмником было плохой идеей. Дай мне хорошего пинка по приезде, договорились? Вот и отлично.
Не приставай к Блейзу, он не знает, когда я вернусь. Я хочу появиться эффектно, поэтому сохраню дату приезда в секрете.
И не отлынивай от записей конспектов, мне они понадобятся».
Да, он схлопочет не только пинка, когда приедет. Малфой слегка улыбнулся, представив, как будет злиться Пэнси, но потом обязательно поделится и конспектами, и спрятанными пирожками, и последней чистой мантией.
Рука сама вывела начало следующего письма.
«Привет, Грейнджер».
Малфой удивлённо смотрел на два слова, словно не он их только что написал. Всем друзьям письма уже готовы, что здесь делает одно для Грейнджер? Почему она появляется в его жизни, даже когда находится за сотни миль от него? В голове вдруг появилась шальная мысль: почему бы и нет? Ведь тогда, на Астрономической башне, она помогла ему.
«Представляю твоё удивлённое лицо, когда ты получишь это письмо. Поттер с Уизли видят? Надеюсь, да.
Ты, наверное, уже в курсе, что мой отец умер. Так вот, я сейчас сижу в его кабинете за его столом, разбираю его бумаги, смотрю на его портрет и совершенно не представляю, что мне делать со всем этим. Знаешь, мне чертовски плохо. Хочу исчезнуть навсегда, чтобы ни один мало-мальски знакомый никогда меня больше не видел. Попасть туда, где не знают фамилии Малфой…
Но нельзя оставить мать, нужно вести отцовские дела, чтобы не дай Мерлин кто-нибудь не подумал, что мне тяжело, непонятно и страшно. Я не имею права опозорить гордое имя Малфоев. Слабости всегда были позором.
А ещё у меня появился очередной секрет, который я даже не могу написать. Думаешь, я параноик? Скорее всего, ты права, Грейнджер. Но тут уж ничего не поделать.
Пожалуй, на этом я закончу. Спасибо, если ты дочитала письмо до конца и не выбросила его в камин прежде, чем развернула.
ДМ»
Он прочитал написанное и горько усмехнулся. Гордое имя Малфоев… Чем гордиться? Тем, что все родственники переженились между собой? Или мнимой свободой и бесконечными правилами, число которых увеличивается с каждым поколением? Кому нужна чистота крови, если за спиной каждый норовит назвать твою семью предателями и убийцами? Будь его воля, он оказался бы сейчас на месте Грейнджер или этого Томаса — только бы не быть втянутым в игры Волдеморта. Вот почему нельзя было родиться в чистокровной семье, подобной Уизли? Чистые, но не клеймённые. А шансы умереть у всех одинаковые.
«Завидую Уизли и грязнокровкам. Просто бесподобно».
Малфой резко сжал кулаки, смяв письмо в комок, поднялся из-за стола и вышел из кабинета. По пути Драко всё порывался поджечь пергамент, свидетельствующий о слабости, но что-то останавливало. Войдя в свою комнату, он бросил скомканное письмо и, быстро стянув с себя одежду, нырнул под тёплое одеяло, проваливаясь в чёрную бездну спасительного сна.
***
Подтянув колени к подбородку, Гермиона смотрела в окно. Был виден Хогсмид, из труб шёл сизый дымок, двигались маленькие точки-люди, то и дело пролетали совы — кто с посылкой, кто налегке. Деревья уже сбросили листву и выглядели как кривые когтистые лапы невиданных чудищ. Небо, покрытое белой пеленой, дополняло осенний северный пейзаж. Было холодно сидеть на подоконнике, но она не хотела покидать безлюдный коридор. Здесь было спокойно. Здесь её не тревожила мысль, что продвижений по работе мало, чувство вины притуплялось, когда рядом никого не было. Нет, никто о её деле не знал, никто не просил ввязываться в подобное. Но теперь, когда она приступила к своим поискам, чувствовала себя обязанной закончить начатое. Словно если она сдастся, опустит руки, то предаст всех тех, ради кого затеяла это сомнительное предприятие. А ещё… Ещё Гермиона хотела понять своё отношение к Малфою теперь. Почему он позволил ей увидеть себя беспомощным? Почему она сочувствует ему? Почему сейчас сидит в полном одиночестве, ощущая ветер, сквозняком проникающий через щели в оконной раме? Отчего не хочется говорить даже с лучшими друзьями? Только она успела подумать, что всё дело в глупой женской натуре, как раздались шаги. — Он писал тебе что-нибудь? — услышала Гермиона женский голос. — Совсем немного. Сказал, что пока возится с бумагами и чертовски устал от этого, — ответил мужской. Двое шли по смежному коридору, поэтому Гермиона решила остаться на месте, надеясь, что слизеринцы пройдут мимо и не заметят её. — Блейз, пожалуйста, давай проведаем его, — шаги остановились. Грейнджер представила, как Паркинсон хватает идущего рядом Забини за рукав, смотрит требовательно, а её плотно сжатые губы подрагивают от нерешительности. — Как ты хочешь это сделать? Сесть на Хогвартс-экспресс и, издав весёлое «ту-ту-у», отправиться к Драко? Мы ему только помешаем, он ведь не на каникулы уехал. Потерпи пару дней. — Можно ведь попросить Дамблдора, он не откажет. — Не хочу тебя расстраивать, но требуется разрешение хозяина дома, в который ты хочешь попасть. Как думаешь, получим мы его? Снова эхом разнёсся звук шагов. Погрузившись в созерцание вида из окна, Гермиона не сразу поняла, что слизеринцы завернули в её коридор, поэтому чуть вздрогнула, когда услышала резкий возглас: — Грейнджер! Что ты здесь делаешь? — А на что это похоже, Забини? Пару секунд они смотрели друг на друга. Гермиона, глядя в чёрные глаза, пыталась найти подтверждение тому, что слизеринцы тоже могут быть обычными людьми без идиотской идеи-фикс о собственной исключительности, из-за которой нельзя элементарно выглядеть расстроенным, если поблизости находятся другие люди. — Блейз, что ты с ней разговариваешь, — разрушила момент Паркинсон — Гермиона отвернулась. Она слышала, как они быстро удаляются. «Что ты с ней разговариваешь». Действительно, с чего она взяла, что что-то изменилось или вообще изменится когда-нибудь? Что Паркинсон с Забини, что Малфой — всё одно. Спрыгнув с подоконника, Гермиона направилась в гостиную, но потом передумала и решила просто побродить по замку. В воскресный день, когда многие отправились в Хогсмид, в Хогвартсе было очень пусто. Пару раз она встретила призраков, иногда мимо проходили редкие ученики и преподаватели. Гермиона рассматривала гобелены и картины, тем самым смущая некоторых из них. Она чувствовала силу, исходящую от древних стен — они словно пропитались магией. Вспомнились времена, когда в её жизни ещё не было волшебства. Что было бы, не приди ей письмо в тот августовский день? Наверное, мечтала бы стать врачом — только не дантистом, как родители, а хирургом, чтобы спасать людей, находящихся на волосок от смерти. А может, учёным в какой-нибудь малоизученной сфере. По выходным она ходила бы в театр с родителями, гуляла с парой-тройкой друзей и слыла незаурядной, но серой, потому что клубы и всякие глупости вроде алкоголя и сигарет её не интересуют. Гермиона была рада, что в её жизни появилась магия, способная из любого человека сделать кого-то особенного, каким бы он ни был на самом деле. Она свела их с Гарри и Роном, открыла совершенно иной мир, полный неизведанного, иногда опасного. Но эти опасности не сравнятся с ощущением, которое рождается внутри каждый раз, когда Гермиона изучает новое заклинание, новое зелье. Понимание того, что чудо творишь ты сам, возвышает тебя в своих же глазах. Читая книги о далёких временах, она чувствовала благоговейный восторг от принадлежности этому удивительному миру. А уж о том, что Хогвартс стал ей вторым домом, и говорить нечего. Гермиона вышла из замка и сразу почувствовала, как всё тело покрылось мурашками от осеннего ветра, старающегося укусить побольнее. Она упрямо шла, пока холод не стал совсем невыносимым, после чего перешла на бег. Спустя несколько минут она вбежала в совятню, ощущая, как тепло резко отпрыгнуло в сторону, но мгновением позже начало ласково обнимать. Щёки запылали, в пальцах почувствовалось покалывание, словно они оттаивали, в нос впились миллионы мелких иголочек холода. Через несколько минут Гермиона окончательно согрелась. Растирая ладони, она поднималась вверх по лестнице, высматривая себе сову. Некоторые демонстративно закрывали глаза или поворачивались спиной — к таким Гермиона сразу теряла интерес. Процесс выбора захватывал её, каждый раз попадалась новая сова, отличная от предыдущей. Вот и сейчас на неё проницательно взглянули медовые глаза с большими круглыми зрачками, призывая подойти, что Гермиона и сделала. Она провела ладонью по жёсткому оперению, на что сова отозвалась приветственным уханьем. Гермиона огляделась в поисках стопки пергаментов, пера и пузырька с чернилами, которые предусмотрительно оставлял Хагрид время от времени. «Привет! У меня всё хорошо. Погода начала стремительно портиться, на деревьях скоро не останется листьев, а меня снесёт ветром в один печальный день. В следующем письме жду подробное описание всех событий». Такими были все её письма родителям с тех пор, как они уехали из Англии. Менялось лишь третье предложение в зависимости от погоды. Не было ни обращений, ни подписи, ни рассказов, способных выдать автора письма или его точное местонахождение. В ответ она получала неизменное солнышко со множеством лучей и смешной рожицей, означающее, что родители живы и здоровы. Почему в семнадцать нужно соблюдать осторожность, отправляя письмо родным? Вроде никто и не говорил так делать, но она чувствовала необходимость этого. Мерзкий запах опасности и несчастья, который может привлечь любое неосторожное слово, едва ощутимо витал в воздухе. Каждый сам решал для себя — верить или нет. Она выпустила сову в оконный проём, и та полетела в сторону леса. Зябко поёжившись от порыва ветра, Гермиона спустилась вниз и открыла ведущую на улицу дверь. Как можно было додуматься выйти без мантии в такой холод?***
Сегодня как никогда он чувствовал себя в центре внимания, хотя с удовольствием слился бы с обстановкой. Глупые перешёптывания, которые не услышит только глухой, и заинтересованные взгляды исподтишка вызывали неимоверное желание уйти с занятия, хлопнув дверью. Обычно Драко не трогало чужое внимание, но сейчас оно сильно досаждало, напоминая об утрате и лишь усиливая чувство вины. — Драко, ты как? — нотка заботы проскользнула в шёпоте Пэнси. — Нормально. А ты? — Я ведь серьёзно. — А что ты хочешь услышать? — Малфой с преувеличенным интересом занимался нарезкой ингредиентов, но боковым зрением видел, что Пэнси смотрит на него. — «О, мне так плохо, умираю от жалости к себе, спасите»? Он бросил короткий взгляд — проверить реакцию на его наигранную патетику, — но встретил только нахмуренный лоб и недовольно поджатые губы. «Почему ты такой, Драко? Ведь всё далеко не нормально». Стараясь не выказывать открытого сочувствия, она смотрела на Драко, сосредоточившегося на приготовлении дурацкого зелья и всеми силами пытавшегося доказать, что его в этой жизни ничего не трогает. А ведь ей помнятся дни, проведённые в поместье Малфоев. Как-то раз она гуляла по огромному замку и вышла к кабинету Малфоя-старшего. Пэнси услышала голос Драко и, отчаянно боясь, но ощущая сильное любопытство, подошла ближе к двери и заглянула в узкую щель. Она ожидала увидеть что угодно — сражение на саблях, ссору или одинокого Драко, — но не играющих в шахматы отца и сына. Слишком уж подчёркнуто вежливые у них были отношения. Но то было на публике, как выяснилось. — Отец, жульничество ещё никогда хорошо не заканчивалось. — От жулика слышу, — на лице Люциуса играла еле заметная улыбка. Тогда Пэнси быстро ушла, не желая нарушать их уединения. А сейчас ей было трудно представить, что чувствует ещё вчерашний мальчик, вынужденный теперь стать главой рода. Малфой бросил последнюю горстку ингредиентов в зелье, и то радостно забулькало, наливаясь сочным малиновым цветом. — Весьма недурно, мистер Малфой, — сказал невесть откуда взявшийся профессор. — Десять баллов Слизерину за почти идеальное зелье. — Идеальное — это у него, — прошептала Пэнси, когда Снейп отошёл на приличное расстояние. Малфой, слегка улыбнувшись, принялся собирать вещи со стола.***
«Не смотри на него. Не смей, Гермиона. Ешь свой обед и разговаривай с друзьями. А на него не смотри». Она вполуха слушала, как Рон доказывал Дину, что квиддич лучше футбола. С каждой флегматичной ухмылкой Томаса Рон всё сильнее распалялся. Он уже не мог придумать новые аргументы в защиту любимого квиддича, поэтому просто переигрывал старые. Гарри поначалу тоже пытался участвовать в споре, но только он открывал рот, забавно подпрыгивая на скамье, как Рон озвучивал его мысль. Как Гермиона ни старалась не обращать внимания на Малфоя, она посмотрела ему вслед, когда он выходил из зала, окружённый слизеринскими однокурсниками. Он выглядел как обычно, в меру улыбался, разговаривая с друзьями, никого, в сущности, не выделяя среди них, держал спину прямо, словно никакого груза не чувствовал, который обязательно должен был свалиться на него со смертью отца. Испытывая субъективную неприязнь ко всем высокомерным снобам, мнящим, будто они относятся к представителям высшего общества, Гермиона всё же не могла не восхищаться их самообладанием и выдержкой, граничащими, как казалось раньше, с чёрствостью и равнодушием. Гермиона очнулась от своих мыслей, почувствовав чьё-то прикосновение. Она резко перевела взгляд на того, кто держал её за плечо, — это был Рон. Он странно поглядывал на Гарри, который топтался неподалёку и чересчур увлечённо копался в сумке. — Рон, ты что-то хотел? — М? — он выглядел так, словно его поймали за чем-то нехорошим. — А, да, — тут же взяв себя в руки, — ты идёшь? А то мы только тебя ждём, — добродушная улыбка озарила веснушчатое лицо. Гермиона вместо ответа покачала головой, пряча улыбку в уголках губ. Она поднялась с места, привстала на цыпочки и взъерошила густую рыжую шевелюру, после чего звонко чмокнула Рона в щёку, сказав что-то про забавных мальчишек. Махнула им рукой, мол, догоняйте, и поспешила на занятие.***
В четвёртой теплице было тесновато. Настолько, что между студентами не было и дюйма свободного. Некоторые вели себя спокойно и слушали профессора, но кому-то не давала покоя мысль, что приходится стоять бок о бок с несимпатичными тебе людьми без возможности даже отодвинуться, поэтому в ход шла выразительная мимика. — Пэнси, улыбнись, милая, а то одна морщинка уже отпечаталась у тебя на лбу, — тихо сказал Малфой, наклонившись к самому её уху. Та кисло взглянула на него, но морщить лоб и нос перестала. Драко серьёзно кивнул, говоря глазами: «Именно так», на что Пэнси коротко прыснула. Гермиона, стоявшая перед ними, сильно нервничала. Она слышала, как Малфой что-то сказал Паркинсон, после чего от той последовали смешки. Гермиона начала переживать, что дело в её причёске или одежде: попыталась незаметно одёрнуть мантию, заправила за ухо выбившуюся из небрежной косы прядь, быстро провела рукой по волосам. Не почувствовав ничего подозрительного вроде дырок, травинок или приклеенных записок, она слегка успокоилась, но по-прежнему напряжённо вслушивалась в то, что творится позади, а не в лекцию. А потому пропустила момент, когда профессор Стебль предложила зарисовать сложную корневую систему цапня и первые ряды шагнули ближе к растению, из-за чего перед Гермионой образовалось пустое пространство. Откуда-то сзади донеслись негромкий вскрик и звуки толкотни, но не успела она обернуться, как со спины кто-то неожиданно навалился на неё — она не устояла на ногах, потеряв равновесие. Гермиона ощутила резкую сильную боль в левом локте и предплечье, словно кости обожгло огнём, отчего невольно вырвался вскрик. Казалось, очень долго в мире не происходило ничего, кроме этой боли, однако часы почти сразу превратились в мгновения, а пожар в руке растаял до тлеющих угольков. Она почувствовала, как её осторожно приобнимают за правое плечо и тянут вверх, доставляя тем самым крайне неприятные ощущения. — Убрал бы ты руки, Малфой, — посоветовал Рон, быстрым движением сбрасывая его ладонь с плеча Гермионы — для неё твёрдая земля тут же пошла под откос, и ноги предательски подогнулись, но кто-то успел перехватить её поперёк туловища. — Держал бы ты, Уизли, прежде чем толкаться. Или хоть ты, Поттер, — укоризненно протянул Малфой, после чего за плечи развернул Гермиону лицом к ребятам («Это было грубо», — она недовольно поморщилась), в глазах которых читалась смесь испуга за неё и неприязни к слизеринцу. — Всё в порядке? — взволнованно спросила профессор, пробившись к ним. Из-за её спины выглядывали заинтересованные шумом ученики, внимательно вслушивающиеся в разговор. — Да, мэм, только нужно отвести Гермиону… — Это всего лишь ушиб, мэм, схожу в Больничное крыло после занятия. Гарри и Гермиона посмотрели друг на друга, словно глазами говоря: «Посмотрим, кто кого». Малфой закатил глаза. — Скорее всего, у тебя перелом, Грейнджер, иди уже. — Мне лучше знать, что со мной! — При ушибе не синеет рука. — Надо было думать прежде, чем ронять меня. — Скажи это идиоту, который меня толкнул, — он кивнул в сторону группы когтевранцев, стоящих позади. Те удивлённо посмотрели друг на друга, затем оглянулись, выискивая того самого идиота. Студенты четырёх факультетов стояли и молча наблюдали за странным спором, с интересом ожидая продолжения. Многие слизеринцы с нескрываемым отвращением смотрели на то, как главный сноб факультета помогает магглорождённой, кто-то из гриффиндорцев хмурил в непонимании брови. Заметив всё это, Гарри взял Гермиону за здоровую руку и потащил к выходу из теплицы. Рон поднял с земли её сумку и, одарив Малфоя красноречивым взглядом, вышел следом.***
— Ничего рассказать не хочешь? Гарри молча сверлил её недовольным взглядом, пока мадам Помфри занималась сломанной рукой Гермионы, но после ухода медика он наконец задал вопрос, вертевшийся на языке с того момента, как на глаза попался дурацкий обрывок записки от Малфоя. — О чём ты? — Гермиона непонимающе нахмурилась. — По-твоему, ничего странного не произошло? — Ты ведь знаешь, что я не люблю разговоры вокруг да около. Говори прямо. — Хорошо. Когда ты начала переписываться с Малфоем? — Что? — вытаращился молчавший до этого момента Рон. Гарри, сложив руки на груди, в ожидании смотрел на Гермиону, которая опешила настолько, что могла только буравить его глазами, не находя от возмущения слов. Одновременно внутри поднималось раздражение на себя за то, что не отправила подсказку от Малфоя в камин вместе с ненужными черновиками. Ту единственную записку Гермиона порвала, но зачем-то оставила обрывок со своей фамилией. Она судорожно искала хорошее объяснение, но его не было. Сказать, что Малфой помог выявить у Гарри паранойю? Но тогда возникнет вопрос, а почему, собственно, он вообще в это влез, что приведёт к необходимости рассказать о встрече в Трофейном зале, когда Малфой и сделал первое предупреждение о попытке отравления. Сказать, что случайно пересеклись в коридоре и Малфой вдруг поделился информацией? Слишком неправдоподобно. — То, что мы друзья, не даёт тебе права копаться в моих вещах. — Я не копался, — он не сводил пронзительного взгляда. — Ты попросила достать учебник, записка вылетела вместе с ним. Что было на второй части? — Ты меня в чём-то подозреваешь? — она собиралась сложить руки на груди, но от резкого движения локоть пронзило иглой. — Не знаю. Но было бы неплохо услышать ответ. Гермиона хотела бы в этот момент проявить мягкость и ответить на вопрос, но Гарри смотрел чересчур требовательно и в какой-то мере заносчиво. Сейчас она не чувствовала дружеского к себе отношения. — Не услышишь. Его губы дрогнули, словно он сдержал ругательство. — Как скажешь. Дверь лазарета хлопнула. Гермиона с обидой и лёгкой растерянностью смотрела на то место, где сидел Гарри, и боялась пошевелиться. В палате стало тихо, но этот хлопок продолжал раздаваться в ушах. На несколько мгновений она успела позабыть, что рядом всё ещё сидит Рон. — Это правда? — прозвучало негромко, словно из опасения нарушить напряжённую тишину. — Была всего одна записка, и та по делу, — врать уже не было смысла. — Я разорвала её, но не успела выбросить. Рон сидел, потупив взгляд. Возможно, решал, как относиться к только что услышанному. После непродолжительного молчания он провёл ладонью по лицу и посмотрел на Гермиону с риторическим вопросом «ну и что мне с вами делать?». — Попробую поговорить с ним. — Спасибо, Рон, — она благодарно улыбнулась, но он лишь махнул рукой. Оставшись в одиночестве, Гермиона устало откинулась на подушку. Этот короткий разговор вымотал не меньше тех дней на третьем курсе, когда занятий у неё было больше, чем можно было уместить в сутки. Запутанная вышла ситуация… И немного несправедливая. Когда на четвёртом курсе многие перешёптывались у Гарри за спиной, Гермиона верила ему, хотя даже Рон поначалу отвернулся. А сейчас Гарри почти что обвинил её… в чём? В неверности? Глупость какая. Он не может дуться из-за клочка записки всерьёз. — Мисс Грейнджер, — из-за ширмы появилась мадам Помфри, — вы можете идти. Не снимайте повязку до завтра и постарайтесь сегодня не беспокоить руку лишний раз. Если будут неприятные ощущения, то приходите ко мне. — Хорошо, мадам, спасибо, — Гермиона встала с кровати и направилась к выходу. У двери она оглянулась, наблюдая за тем, как Помфри сдвигает ширму, собирает со столика склянки и уходит в свой кабинет. В гостиную не хотелось. Выйдя в коридор, Гермиона, на пару секунд остановившись в раздумьях, повернула в противоположную от гриффиндорской башни сторону.***
Драко приближался к Больничному крылу и уверял себя, что просто прогуливается по школе. Что всему виной многозначительный взгляд Астории, вынудивший спешно покинуть гостиную. И почти удалось убедить себя, что путь до лазарета — случайный выбор, а не первоначальная цель выхода из комнаты. Ровно до момента, когда на глаза попалась Грейнджер, стремительно удаляющаяся от дверей палаты. Без колебаний он направился следом. Ему нужно было удостовериться, что она не надумала себе лишнего после встречи на башне. Веская причина, которая на ум пришла сейчас, а не ещё в комнате, когда он решительно схватился за дверную ручку. Малфой не понимал, куда Грейнджер идёт. Поблизости постоянно кто-то находился, поэтому нагонять её казалось неуместным, приходилось даже немного замедляться, чтобы не выглядеть преследователем. Он озирался, пытаясь сообразить, куда они могли направляться, но идей не было. Гриффиндорская башня в другой стороне, кабинет Макгонагалл этажом ниже, а мимо поворота к библиотеке Грейнджер прошла не глядя. Другие студенты попадались всё реже по мере приближения к тупиковому коридору, куда Грейнджер и шла с такой целеустремлённостью. Только что она там забыла? Захотелось побыть в одиночестве? Драко остановился и выглянул из-за стены — так и есть, она собиралась свернуть в тупик. Стараясь ступать неслышно, он подошёл ближе и проверил коридор. Грейнджер испарилась. И тут он заметил едва покачивающийся гобелен. Подозрительно нахмурившись, Малфой в два шага преодолел расстояние и отвёл гобелен в сторону — в густой черноте ударившей в лицо прохлады Драко различил подрагивающий огонёк Люмоса. Свет вдруг перепрыгнул на противоположную сторону и замер: наверное, Грейнджер развернулась и заметила силуэт в проходе. Малфой шагнул вглубь и отпустил гобелен.
