Я свободен, чёрт возьми!

      Ветер приятно и как-то по-родному обдувал со всех сторон, заставляя тело покрываться мурашками. Он приносил запах озера и свободы. Предзакатное солнце слепило глаза, вынуждая щуриться, но Драко, отгородившись ладонью, смотрел на равномерно жёлтый горизонт. Вот за это он любил полёты: вроде ты и здесь, но в то же время мир по ту сторону ограды — рядом с тобой.       Ещё недавно песочное квиддичное поле сейчас было скрыто толстым белым покровом после вчерашнего снегопада. Внизу прохаживались Крэбб и Гойл. Чтобы привлечь их внимание, пришлось свистнуть. Винсент, задрав голову на призыв, забавно разинул рот и с трудом держал открытым один глаз. Грегори, не тратя времени, подошёл к сундуку с мячами и выпустил бладжер — тот взмыл в воздух как птица, которая выбралась из клетки после долгих томлений.       Сопровождаемый звонким свистом, квиддичный дьяволёнок полетел по идеальной прямой к побледневшему небу. Драко следил за мячом, поставив ладонь козырьком ко лбу, правая рука крепко сжимала гладкую биту. Когда маленькая точка, резвившаяся вдали, вдруг поспешила к нему, губы тронула коварная ухмылка.       Удар.       Бладжер обиженно заворчал, улетая в сторону леса, однако быстро развернулся и снова понёсся к Драко.       Каждый удар был наполнен ненавистью. Когда бита касалась кожаного мяча, перед глазами калейдоскопом вспыхивали образы недавнего прошлого: бездушные красные глаза, растянутые в мерзком подобии улыбки тонкие губы, выражение истинно садистского наслаждения на неестественно бледном лице.       Потом образы превратились в полноценные сцены. Драко мысленно смотрел в отражение своих по-животному испуганных глаз. Снова видел пресмыкающиеся улыбки Пожирателей, напускное беспокойство склонившегося над ним Волдеморта и его оскал-усмешку перед уходом. Тогда хотелось запустить ему Авадой вслед, но Драко не смог дотянуться до палочки.       В тот момент он не мог ничего.       Его целью было облегчить душу, представляя на месте избиваемого бладжера Волдеморта, вызывавшего чувство ненависти потому, что тот возомнил себя имеющим право манипулировать чужими жизнями и играть судьбами. Что решил поместить весь мир на своей ладони и сжимать её, когда вздумается. А ещё потому, что его настроение повышается прямо пропорционально творимым им разрушениям.       Драко переполняло отвращение к этому существу, но через некоторое время в голову начали приходить и другие воспоминания. Вот застывшая в отцовском кресле мама, не сводящая взгляда с пустого горизонта — будто должно прийти письмо об ошибочном извещении о смерти Люциуса Малфоя. Потом обстановка кабинета сменилась страницей письма, все строчки которого были размыты, кроме «Его больше нет с нами, сынок». Затем в воспоминаниях возник Блейз, мрачный и прячущий беспокойство, нервно улыбающийся. И Грейнджер, глаза которой полны недоверия, а после — страха и боли.       И всё это из-за одного персонажа. Во всём виноват он один.       Драко гонял бладжер до тех пор, пока не почувствовал дрожь в руках. От усталости он был готов сразу провалиться в сон без сновидений. Кинув биту Гойлу, который решил потренироваться, он приземлился на хрустнувший под ногами снег и бодрым шагом направился к выходу с поля, по дороге махнув Крэббу и кивая товарищам по команде.       Оказалось, что уже достаточно стемнело, но это стало понятно только за пределами поля. Запрокинув голову, Драко посмотрел на потускневшее, почти белое небо и заметил месяц, похожий на кусочек сыра. Природа вокруг дышала спокойствием, какое бывает лишь зимой.       Он любил это время, потому что вокруг меньше суеты: все предпочитают сидеть вечерами у огня и в безлюдных коридорах замка становится легче дышать. Чтобы сохранить тепло внутри себя, окружающие реже болтают по пустякам. Всем правят умиротворение и терпеливое ожидание тепла.       Родители рассказывали, как он малышом бухнулся на колени в сугроб и пытался рассмотреть непонятную пушистую белизну поближе, которая от дыхания исчезала на глазах и каплями стекала с пальцев. А потом, смеясь, лежал в снегу и кричал: «Тепло, мама, тепло!»       Тишину нарушил шелест крыльев. Драко вопрошающе посмотрел в жёлтые круглые глаза усевшейся на плечо совы — в ответ она приподняла лапку с запиской. Надеясь, что та не от Грейнджер, он стянул с рук квиддичные перчатки и взял послание, а прочитав, всё с тем же вопросом взглянул на птицу, ожидающую ответа.       Надо же, Дамблдор даёт выбор.       Писать было нечем и не на чем, поэтому Драко решил не отвечать. Сова продолжала сидеть на плече, но прогонять её он не стал — хоть какая-то компания. Однако через несколько шагов она улетела, оставив на тренировочной форме следы от когтей.       По дороге к кабинету директора голову переполняли мысли о причине приглашения. Очевидно, его позвали для какого-то важного разговора, призванного раскрыть душу перед старым волшебником.       Драко понимающе хмыкнул, когда горгулья отскочила в сторону: его всё же ждали. Поднявшись по лестнице, он оказался перед дверью, которая приветливо распахнулась после трёхкратного стука латунным кольцом.       Стараясь не сильно вертеть головой, он огляделся. Хоть ему и довелось побывать в директорском кабинете дважды, хорошенько осмотреть его тогда не удавалось. И сейчас, когда некуда было торопиться, Драко почувствовал дыхание стен. Это было настолько глупо, что собственная рациональность мерзко хихикала над такой впечатлительностью. Однако чувство никуда не делось, подкрепляемое ещё и тем, что в кабинете постоянно что-то постукивало невзначай, неожиданно тренькало или слегка шелестело.       На глаза попалось большое оранжевое пятно, оказавшееся фениксом. Птица, как ей и положено, бесстрастно смотрела чёрными жемчужинками глаз, но от её взгляда веяло проницательностью.       Его, Драко Малфоя, оценивает птица и заставляет чувствовать себя неловко.       — Добрый вечер, Драко, — поприветствовал директор, которого он сразу и не заметил из-за колонны.       — Добрый вечер, профессор, — мысленно порадовавшись возможности отойти от назойливого феникса, Драко сел на стул с мягкой спинкой, стоящий по другую сторону письменного стола. Тот был почти пустым: две разные стопки книг и бумаг, позолоченная чернильница на углу и миска со сладостями прямо перед ним.       Он перевёл взгляд на директора и понял, что впервые остался с тем один на один. Но если рядом с Волдемортом ощущалась лишь ненависть, способная рушить города, будь она материальна, то сейчас внутри было то, чего не хватало долгое время: умиротворение.       Профессор смотрел так, словно ожидал каких-то слов, сцепленные руки лежали на полированной поверхности. Драко без проблем мог устроить игру «кто кого переглядит», но понимал, что это неприлично, когда перед тобой сидит Дамблдор. Поэтому пришлось заговорить первым:       — Вы меня вызвали.       — Не могу поспорить, — улыбнулся тот в бороду. — Но ведь и ты для чего-то пришёл ко мне.       Проницательности директору не занимать, просто нельзя не согласиться с этим. Только как объяснить ему всё так, чтобы не получить отказа?       — Почему вы так думаете? — не раскрывая всех карт сразу, пошёл в обход.       — Что-то подсказывает мне, что тебе необходима помощь.       — А если и так? Могу ли я быть уверен, что мне помогут? — расслабленно лежащие на подлокотниках руки вдруг нервно сжали бархатную ткань.       — Никто не уходит из этого кабинета ни с чем, — разведённые в стороны ладони должны были, наверное, продемонстрировать радушие. Однако жест больше выглядел как извинение. А трагичная мелодия часов, пробивших пять вечера, только усилила это впечатление.       Блестяще. Как он умудряется давать такие размытые обещания?       — У вас сложилось неверное впечатление, директор, — Драко оказался на ногах, возвысившись над сидящим Дамблдором, с какой-то наивностью глядящим на него. — Простите, что отнял время.       Разочарование и злость — вот что он чувствовал. Не получается довериться человеку, который с такой лёгкостью играет словами, давая обещание помощи. Рассказать всё Дамблдору — значит поставить под угрозу статус секретности задания. Если профессор не может дать слово, что Нарциссу Малфой вызволят раньше, чем Волдеморт узнает о предательстве, то здесь не о чем говорить. Если бы на кону была только его жизнь, но рисковать матерью… Тут нельзя полагаться на случай.       — Погоди, Драко, — совершенно невозмутимо произнёс Дамблдор, спокойный тон которого заставил остановиться. — Я хотел предложить тебе вступить в Орден.

***

      Мальчик медленно опустился обратно в кресло, не сводя скептического взгляда. Альбус испытал даже некое удовлетворение, словно уже одержал эту маленькую победу. Юноша, так напоминающий Люциуса в школьные годы, искал подвох, при этом отчаянно желая согласиться. Догадался?       — Могу я узнать, сэр, почему вы решили это сделать?       Против воли из груди вырвался старческий вздох сожаления. Нужно принять решение. Снова. Кажется, он стал староват для вершения судеб… С каждым разом осечек всё больше, хотя с возрастом принято становиться мудрее. А может, дело в том, что сейчас любая оплошность воспринимается ближе к сердцу, чем, скажем, пятьдесят лет назад?       Откровенно говоря, его не просили сохранить всё в тайне. Но будет ли правильным сказать правду?       Ответ будто совершенно не удивил Драко. Лишь упрямо сжались губы, а заледеневшие глаза смотрели по-прежнему твёрдо.       — Полагаю, имя мисс Грейнджер всё объяснит?       Так будет лучше и для неё. Нельзя забывать, что инициатива наказуема: берёшь ответственность раз — обречён на это навеки. Ему ли не знать…

***

      Живоглот обнимал её левую руку всеми четырьмя лапами, когда она неосознанно ерошила тёплую шерсть. Читая эссе Рона по трансфигурации и исправляя ошибки, Гермиона старалась не думать о том, согласился Малфой на разговор с директором или нет. Из-за слишком усердного внимания к работе весь пергамент был усеян подписями и поправками — ничего не поделаешь, Рон, сам просил помочь.       Потянувшись, она встала с кровати, Живоглот спрыгнул следом. Собираясь пойти умываться, стянула с дверцы шкафа полотенце и уже была на пути к ванной, как услышала стук. Не в дверь, что логичнее предположить, — стучали словно по стеклу. Гермиона обернулась и обомлела: за окном парил Малфой верхом на метле. Тяжёлый взгляд выдавал истинные чувства, которые не мог завуалировать даже обманчиво вежливый стук. В животе затрепетали бабочки от возникшего на мгновение страха. Хотелось просто задёрнуть шторы и сделать вид, что ничего не происходит, но потом так некстати вспомнилось, что шесть лет назад Шляпа определила её вообще-то в Гриффиндор. Смиренно вздохнув, Гермиона поплелась открывать окно.       Незваный гость плавно влетел в комнату и с долей изящества спустился с метлы. Он смотрел на Гермиону как родитель, придумывающий наказание нерадивому отпрыску.       — Уверен, ты знаешь причину моего появления.       Кивок.       — Разве тогда я не ясно выразился?       — Но ты всё же согласился с ним поговорить.       — По-твоему, мне оставалось что-то другое?       — Ты мог проигнорировать. Вполне в твоём стиле.       — Знаешь, я пришёл лишь сказать, что твоя привычка совать нос не в свои дела переходит всякие границы. Оставь меня в покое, — при этом Малфой выглядел как человек, ставящий на место надоедливую поклонницу.       — С удовольствием. Хочешь умереть в одиночестве — да на здоровье, — Гермиона высокомерно фыркнула.       — А в Ордене, по твоей логике, я всё равно умру, но в окружении толпы? Заманчиво.       — Ты хотел уйти, кажется, — приглашающий жест к окну.       — Не указывай мне, что делать.       — Это моя комната, выметайся, — отчеканила она, еле сдерживая злость.       Воробей с самомнением орла! Сноб, считающий, что он птица слишком высокого полёта, чтобы разговаривать по-человечески. Хватит. Она больше не будет переживать из-за того, что некоторые не хотят видеть дальше своего носа.       — Ты не смеешь так говорить со мной, — глаза угрожающе сузились, как было всегда при перепалках.       Да плевать.       — А ты смеешь?       Скрестив руки на груди, он смотрел на неё с безмолвным вопросом «какого чёрта?», так, будто впервые видит. А её щёки пылали — это высокомерное поведение вывело настолько, что прежние намерения избегать конфликтов и быть выше всякого рода склочности затмились злостью.       — Мне не нужна жалость, — было сказано всё с тем же выражением. — Не хочу становиться жертвой сочувствия. Твоя ненормальная отзывчивость вызывает недоумение. Всё это — эмоциональный мусор.       — Ты эмоциональный девственник, Малфой. Всё перечисленное тобой — часть человеческой жизни. И я не собираюсь черстветь только из-за твоих завихрений в заплывшем гордостью мозге, — выпалила Гермиона последнее предложение на одном дыхании.       Он лишь криво усмехнулся уголком губ.       — Эмоциональный девственник, говоришь… Забавно. Скажи, Пожиратели, что валялись в ногах судей Визенгамота, правда были под действием Империо, выполняя приказы Волдеморта? — серые глаза задержались на её плечах, которые передёрнула невольная судорога при звуке имени. — Они кривили рожи, вспоминая якобы неприятные для себя моменты. Клялись, что всегда были против подобного. Можно им верить?       — Ну… — «нет», готовое сорваться с языка, куда-то упорхнуло. Ведь Люциус Малфой тоже относился к тем Пожирателям. Что, если он и вправду был вынужден… Стоп. С чего она вдруг решила заботиться о ранимой натуре слизеринского выскочки?       — Хорошо, — не дождавшись, продолжил Малфой, хотя она уже сделала вдох, собираясь ответить. — Другая ситуация: женщина равнодушно читает статью об умершем муже. Её безразличие можно объяснить послешоковым состоянием. Или, по-твоему, ей действительно нет дела до этой новости?       Пристальный взгляд действовал как детектор лжи. Будто идёт допрос, а она преступница. Даже нет. Будто на неё нужно повесить преступление. Ответишь не так, как того ждут, — тебе не поздоровится.       Гермиона вновь сконцентрировалась на Малфое. Ждёт. В его глазах была решимость защищать эту женщину, если она вдруг выразит сомнение в искренности её чувств. Мысль, что пример взят не с потолка, стала настойчиво стучаться в сознание. Он… говорит о своей матери? С ней?       — Тот вечер, — вкрадчивый голос заставил вздрогнуть от внезапности. — Я сказал, что убивал бы грязнокровок, если бы не личная неприязнь к Волдеморту. Тебе было страшно в тот момент, по глазам видел. Но ты храбрилась. Сама сделаешь вывод или помочь?       Гермиона упрямо повернула голову вбок, не желая признавать своё поражение. «…таких, как ты», «…грязнокровок…». Да, она была права: на фронте гриффиндорско-слизеринских отношений без изменений. И всё равно пошла к Дамблдору, чтобы тот вытащил хорька из… болота. Наивная дура.       — Видимо, помочь, — Малфой противно хмыкнул. Так, словно знает всё на свете. — Скрывать — не значит не чувствовать.       — Да иди ты, философ недоделанный! — в сердцах воскликнула Гермиона. Обида, горькая, как передержанные в кипятке чайные листья, душила её. — Давай, уноси отсюда свою чистокровную задницу, пока не запачкался! Грязнокровка хочет спать!       — Ополоумела? — в защитном жесте скрестил он руки на груди.       — Вон! — сорвала она с плеча полотенце, как если бы собиралась использовать то вместо меча.       Этот невыносимый человек стоял на месте и уходить не собирался. Малфой оценивающе осмотрел Гермиону с ног до головы, взглядом пощекотав голые коленки и задержавшись на безразмерной серой футболке. В воздухе ощутимо витала его злорадная насмешка. Когда пасмурные глаза вновь заглянули в её, она была готова шарахнуть недоумка Фурункулусом или даже Инсендио. За этот полный превосходства взгляд, скрещенные, будто в защите, руки, уверенность, что об неё можно вытирать ноги, ведь она сама грязь.       За ложное ощущение человеческих отношений.       Гермиона была готова наслать на него все самые страшные проклятия, чтобы те подобно конфетти осели на его белобрысой шевелюре и чёрном свитере. Только вот палочка, дразня полированным боком, лежала на разобранной кровати.       — Зачем ты говорила обо мне с Дамблдором?       — Уйдёшь, если отвечу?       Он неопределённо пожал плечами.       Почему она вообще торгуется с этим… С этим! Хотя плевать. Главное, чтоб убрался.       — Верила в тебя, ясно? Думала, ты изменился, — невольная усмешка. — Но теперь вижу, что зря. Уходи.       Метла с острым стуком коснулась пола.       Он сделал шаг, но не к окну — к ней. Гермиона в недоумении нахмурилась. Что он задумал?       И вдруг ещё один, и ещё, пока не оказался в полушаге.       Разумнее было бы отойти, а ещё лучше — выгнать незваного визитёра, но её сковал интерес. Испепеляющим взглядом уставившись на чёрную пуговку рубашки под свитером, застёгнутой под горло, она ждала. Малфой громко сглотнул, и под кожей перекатился кадык.       — Знаешь…       — Помолчи. — Гермиона метнула на него возмущённый взгляд. — Дай сказать, — его рука начала подниматься, но замерла, зависнув параллельно её щеке. Он продолжил тихо, словно его собеседник — психически неуравновешенный человек, пугающийся громких звуков. Под такой рассказывающий сказки голос можно было уснуть, не принадлежи тот Малфою. — Ты невероятная заноза в моей жизни, переплюнула даже Поттера. Твоими действиями руководит хронический энтузиазм, желание всем помочь и всех поддержать, — теперь он двигал ладонью в воздухе, будто мыслям в такт. — Прекрати. Эта болезненная участливость действует мне на нервы.       — Так иди, никто тебя не держит! — Гермиона даже привстала на носочки в тщетной попытке оказаться на уровне глаз Малфоя. Однако не удержалась и вернулась в исходное положение: запрокинув голову и воинственно уперев кулаки в бока.       — Твоя алогичная, непонятно на чём основанная вера в меня — чушь полная. И всё же… — тут он чуть нагнул голову, и её сердце зашлось в лихорадочном беге. Страшно. Хочется.       Это должен был быть поцелуй. В крайнем случае — насмешливая, сочащаяся цинизмом тирада. Однако случившееся ввело Гермиону в ступор: в серых глазах, обычно непробиваемых, читалась благодарность. Он не смог произнести вслух простое «спасибо», но открытое искреннее выражение глаз, такое чужеродное в их общении, сказало гораздо больше. Слова были не в состоянии передать этой… связи?       Она косилась на него с недоверием, не зная, стоит ли ожидать подвоха. Взгляд бессистемно скользил по знакомому с детства лицу: слегка растянутым в полуулыбке губам, глазам цвета холодной стали, светлым бровям и длинным ресницам, прямому аккуратному носу и мраморному лбу.       Секунды шли, но ничего не менялось. На свой страх и риск Гермиона нерешительно улыбнулась и только тут осознала, в каком напряжении находилась всё это время.       Несколько мгновений они смотрели друг на друга, а потом в его глазах появилось новое выражение. Оно было столь коротким и неясным, что разгадать его не хватило времени.       Малфой резко выпрямился и оглянулся, выхватывая взглядом лежащую на полу метлу.       — Ты уйдёшь вот так просто? — вопрос вылетел раньше, чем Гермиона успела подумать над его разумностью.       — Помнится, ты выгоняла меня ещё минуту назад. Или предлагаешь воспользоваться дверью? — галлеон на то, что светлая бровь красноречиво поднята.       — Десять баллов Слизерину. За искромётный юмор, — она закатила глаза, обхватив полотенцем шею.       Малфой кинул на неё странный взгляд, словно был на грани истерического смеха.       И тут до неё дошло: только что она действительно присудила факультету зазнавшихся выскочек баллы. Перед глазами отчётливо всплыла картинка появляющихся из ниоткуда изумрудов в огромной колбе, сопровождаемых характерным звуком.       Когда видение растаяло, вернув Гермиону в комнату, она почувствовала сжимающуюся махровую ткань вокруг шеи: полотенце её же руками душило её.       — Так и быть, я никому об этом не расскажу, — давясь смехом, заверил Малфой. — До встречи в Ордене, — и вылетел в ночь.

***

      Когда старик предложил вступить в их хвалёную шайку, в груди что-то толкнулось, после чего защекотало в животе. Давно он не испытывал это чувство — волнение.       Был страх. Много страха. Душивший и выметавший все мысли из головы, заставлявший пальцы мелко и противно подрагивать. Было зудящее в определённой точке мозга беспокойство, не дававшее сконцентрироваться на деле и вызывавшее рассеянность. А такое волнение, когда тело бросает то в жар, то в холод… Давно с ним такого не случалось.       «…будешь моим почётным шпионом, мой мальчик…»       Признаться, в первый момент он подумал, что неправильно понял. Но такое нельзя неверно услышать. Да и Дамблдор смотрел выжидающе, без намёка на улыбку. Не спросить про причину Драко не мог, хотя и так знал, что всё подстроила Грейнджер. Странно, что она не просила не упоминать о ней.       «…войдёшь в круг доверия…»       Он дал согласие. Внутреннее ликование первых секунд было подавлено чувством отвращения. Его не коробило, что придётся лгать и изворачиваться — в конце концов, на то была причина. Чувство вины перед директором не терзало его. На самом деле он не удивится, если в итоге окажется, что старый чудак знал обо всём заранее и просто дал событиям идти своим чередом. Омерзение было вызвано тем фактом, что Драко делает это для него. Идёт на поводу, танцует под дудку, прогибается — как угодно.       Он ненавидел подчиняться. Просто воротило от понимания собственного бессилия.       Как маленький напуганный мальчишка не спал ночами, изредка проваливаясь в чуткий и утомительный сон, после которого облегчения не следовало. Резко садился на постели от леденящего душу «…жива… пока…». Широко распахнутыми глазами вглядывался в гробовую темноту, пытаясь уследить за тающим шёпотом, который в очередной раз просачивался через мельчайшие щели в каменной кладке. Обречённо обхватывал голову кулаками и думал, думал, думал…       Как выбраться из трясины, так азартно втягивающей в этот фарс?       В ночь после встречи с этим в замке Ноттов впервые с начала года посетило чувство сожаления, что в комнате нет окон. Ни одного ничтожного окошка. Как в склепе. Спальня как нельзя лучше передавала его состояние.       Самым катастрофическим в этой ситуации было то, что Драко мирился со своим унижением. А что оставалось? Даже поговорить с мамой не представилось возможности. После ещё нескольких пыточных мер воспитания он только и смог, что доплестись до указанной комнаты и удостовериться в невредимости Нарциссы. Большего ему сделать не дали. Так он и запомнил её: с безмятежным выражением на спящем лице, рассыпанными по плечам белокурыми волосами, расслабленными руками на подлокотниках кресла-качалки. Каждую безумную ночь душа успокаивалась, когда он вспоминал это. Даже удавалось заснуть, создав в голове мнимое ощущение безопасности и умиротворения.       На самом деле Драко был благодарен Грейнджер, хотя в былые времена помыслить о подобном казалось нереальным. Благодаря ей его дело весьма упростилось. Если бы та только знала, что натворила… Не делай добра, как говорится.       Он не хотел раздумывать на тему своей сволочности. Но гриффиндорская святоша — опять! — заставила почувствовать себя последней скотиной.       Поначалу всё шло хорошо: они ругались, выясняли отношения, он одаривал Грейнджер фирменными взглядами, а она пыжилась в попытке выгнать его и всё сильнее распалялась.       А потом он какого-то чёрта подошёл к ней, перед этим драматично выронив из рук метлу.       Это сейчас получается осознать всю глупость своего поступка, но в тот момент было, чёрт возьми, жизненно необходимо подойти. Из-за различимого разочарования в голосе, которое она пыталась скрыть за волной язвительности. Из-за равнодушно брошенного «уходи». Драко не мог просто взять и уйти после того, как услышал «верила в тебя, ясно?», — не смутило даже прошедшее время в этих словах. До сих пор он и не понимал, как нуждался в них. Ему давно не говорили подобного.       Оказавшись рядом с ней, Драко замешкался, а она замерла. Не отошла, не огрызнулась, не высмеяла — ждала. И всё же первая не выдержала его близкого присутствия, и вот тогда он пришёл в себя. Говорил на ходу сформулированными предложениями, а она, яростно сверкая глазами, послушно внимала. Потом, казалось, поняла, что с таким ростом не выглядит внушительно и грозно и похожа на сердитую гусыню с этими упёртыми в бока кулаками.       Одному Создателю известно, откуда в арсенале Драко выражение благодарности. Наклонив голову, он наткнулся глазами на стремительно розовеющую щёку — Грейнджер выглядела как человек, которого любовно обнимает гоблин. Наверное, у Драко было такое же лицо при виде мантии-невидимки: ошеломлённое и настороженное, отчасти растерянное. Карие глаза бегали по его лицу, а потом принялись гипнотизировать. Он не успел уловить момент, когда в её взгляде недоверчивость растаяла, сменившись робкой надеждой, словно спрашивающей разрешения ответить.       Миг — и губы Грейнджер улыбаются. Немного боязливо, словно не желая обжечься — но с таким подкупающим доверием. Если бы не осознание своей мерзопакостной натуры, он не смог бы удержаться от ответной улыбки.       Эта девушка. Вновь. Поверила. Ему.       Либо она убеждённый филантроп, дающий шанс на исправление любому, либо… наивный ребёнок. Или же всё вместе, что ещё хуже.       Находиться рядом с ней было большой ошибкой. Грейнджер влияла на него как добрая хозяйская рука на заблудшего испуганного пса. Успокаивающе. Ободряюще. Казалось, ты способен на всё, когда на тебя смотрят… так. Будто только что ты совершил нечто невозможное.       Нельзя испытывать душевный подъём и прилив моральных сил от одного её взгляда. Это же Грейнджер. Всего лишь Грейнджер, которая до сих пор якшается с молниеносцем и рыжим подпевалой, обнимается с книжками и любит Макгонагалл. Аж зависть берёт от такой стабильности. В его-то жизни давно всё кувырком, потому как привычное теряет очертания или вовсе рушится и горит Адским пламенем.       Драко не поверил собственным ушам, услышав оформленное по всем правилам предложение начисления баллов. Уже открывая окно, резко обернулся с намерением подколоть. В глазах Грейнджер, секунду назад раздражённых, сначала вспыхнуло непонимание, наверное вызванное его состоянием на грани хохота, а затем они просто остекленели, и можно было представить внутренние самобичевания Грейнджер, неосознанно принявшейся душить себя полотенцем.       Он соврёт, если скажет, что никогда не сталкивался с резкими перепадами настроения, общаясь с людьми. Просто с Грейнджер невозможно быть уверенным, что в следующий момент тебе не захочется пнуть зазнайку, а через пару минут — лихорадочно скрывать растерянность за маской безразличия или сдерживать непоседливый смех.       Невероятная девушка.