Огненная эпоха (продолжение).

«Я, Томура Шигараки, рожденный в 12981 году, третий Правитель государства Хиджаг. В детстве мой отец, Озэму Шигараки, твердил мне, что воспитал достойного Правителя всего мира. И только сейчас, на закате своей молодости, в двадцать восемь лет, я понимаю, как сильно он ошибался. Я помню всё, как будто только вчера я, совсем ребёнок, стоял перед его величественным станом. Когда я смотрел на своего Государя, то видел за его сильными широкими плечами величественные животворящие холмы с заснеженными вершинами. Когда я смотрел в его бронзовые глаза, то видел в них простор всех морей и океанов, всех пресных вод на планете и отражение каждой капли чистейшей, дождевой воды. Когда пальцы моего Господина касались моего плеча, я видел — руки его не были испачканы кровью, в них отражался свет небесных планет. И только когда я почувствовал сердце своего Отца, я увидел, как передо мной открываются горизонты бесконечной доброты и милосердия. Великий, мудрый человек, мой Отец, Господин носил на себе груз четырёх великих святил Хиджага — землю, небо, воду, справедливость. Смотря на себя в отражение витражного стекла, я не вижу за своими плечами далеких земель, а мои руки обагрены кровью. Разум наполнен местью, в глазах читается только боль, которая смешалась со слезами моих врагов. Это большое, больное море в моих зрачках наполнено смолой и дёгтем, и эта чернота стекает внутрь к сердцу, делая кровь слабее, а разум все истощённее с каждым днем. Казалось, еще вчера, после «грандиозной победы» над Женьшенем, где не был ранен ни один воин, я мог радоваться, и желал вернуть Хиджагу былую мощь, как при моем отце. Я пылал от мысли, что смогу преодолеть вся и всех, но каждый день силы и желание постепенно угасали, а сейчас искра моего сердца погасла. Каждый день я изнывал от недостатка всеобъемлющего чувства действовать. Похож ли я на достойного Правителя, что несет четыре святила в своей душе и уставшем теле? Прав ли был мой Государь, когда не сомневался в том, что я достоин… За пятнадцать лет не было ни одного похода, не было ни единого договора, экономическое положение ухудшалось, а я молча наблюдал как некогда величественное государство уходит в закат. На улицах не слышно пения птиц, жители снуют с протянутой рукой и каждый молчит, потому что убежден в праведности Государя, в его святых и благих намерениях. Ты, Томура Шигараки, не достоин звать себя сыном Озэму, не достоин молитв, которые возносят простые люди к небесному светилу, и даже не достоин называть себя Правителем, тем более называться святым. Ты, будто измученная крыса, загнал себя в угол, и, не сопротивляясь, ждешь своего смертного часа в бесконечном одиночестве, который скрашивает лишь Даби. Отдав все управление государством своему советнику, ты, Томура Шигараки, приблизил себя к смерти на десять лет вперёд. Твои люди, что когда-то были рядом: приближенные послы, хранители казны и государственного бюджета либо мертвы, либо посажены в тюрьмы. Нет сил, совести, и жизни в теле… Давно изжил себя тот век блестящего восхождения Хиджага. Давно нет розовых садов, где когда-то моя мама прогуливалась со мной за руку. Давно нет ни четырех священных светил Хиджага, ни трудолюбивых воинов. Это все я… Томура Шигараки, третий правитель, который похоронил это Государство вместе с собой. Рушится целое государство вместе с воздвигнутым людьми «праведным» Богом. Рушится и моя воля к жизни…» --- Шигараки опустил голову и, закрыв лицо ладонями, прерывисто, с неким усилием вдохнул полную грудь воздуха. Ему нужно успокоиться и собраться с мыслями. Кончики пальцев плавно прошлись по грубой коже щёк и опустились на шею, расчесывая рубцы в кровь, которая запачкала шершавую кожу рук. Вновь открывшиеся раны и нестерпимая боль остановили Томуру. Наконец его мысли заняла боль, отгоняя душевную пустоту и страдания на задний план. Отчаяние не покидало его голову. В комнате повеяло холодом. Шигараки свесил голову набок и крепко сомкнул потрескавшиеся губы от небольшого озноба. Укутав себя в шелковую накидку, Томура сел на постель, бегло рассматривая узоры на расписном ковре, лишь бы скорее занять себя чем-нибудь бесполезным. — Ты не спишь? — хриплый голос пробирал до мурашек. Шигараки вздрогнул от неожиданного появления Даби в своей комнате. — Нет, ох… — тяжело вздохнул Томура, — Ты меня напугал. — Тройственное Кольцо объявило нам войну. Глава Женьшеня требует лишь одно — сдаться без боя, — с хищной улыбкой съязвил Даби. Его глаза светились в темноте. От этого холод ощущался ещё явственнее. Шигараки злобно оскалился и отвёл от мужчины взгляд. — Я знал, что так и будет… Сволочь. — Томура, бой будет короток, я обещаю. Ты не заметишь, как он кончится, — с уверенностью произнёс советник. Шигараки закрыл глаза, принимаясь читать молитву едва различимым шепотом. — Молишься солнцу? Ваша вера осталась так чиста даже после ее отвержения, — отозвался Даби на бормотание. — Если ты уничтожил веру Хиджага, во что же мне верить теперь? — Томура окинул мутным взглядом мужчину. Он чувствовал, как с каждым словом он слабеет. — В госпожу Смерть. Она любит вас, мой благородный Господин. Она любит всех людей и не оставит в трудный час, как оставил Солнечный Глаз, — мягкими шагами советник начал подходить к ложу правителя. — Даби, ты получил всю власть, отверг веру, назначил на посты неверных и нечестных людей… А сейчас на нас нападут три сильных государства. Мне кажется… — казалось, ослабевший голос снова начал набирать силы, Шигараки чувствовал, как она закипает в нём неясным раздражением. Алые глаза засверкали. — Правителем остаетесь вы, а я лишь ваш покорный слуга. Только прикажите, я сделаю все, чего вам хочется. — Даби услужливо поклонился. — Не перебивай меня! Я хочу возродить государство! — во взгляде правителя промелькнуло какое-то болезненное осознание. — Это ты во всем виноват! Только ты! Я ненавижу тебя! — закричал Томура, хватаясь за голову руками. — Я люблю тебя, — Даби, присев рядом со своим Господином, крепко обнял его за худые плечи. — Даже твои капризы. Твоё буйство мне понятно, но разве не ты отказался действовать, а меня делаешь крайним. Все, что я делал, не проходило мимо тебя, — прошептал советник. — Озэму… — грудь Томуры сдавило от накатывающихся слёз, — он предвидел ужасный конец, поэтому исчез… — Глупости, Томура. Кацуки убил Озэму! — Даби несильно встряхнул худое тело. — Вот увидишь, как только эта мразь придет с оружием в руках, я прикончу его за всё, что он сделал. За каждое его действие и каждый нерешительный ход. Он отнял у меня самое ценное, самое сокровенное! — Озэму… Даби отвел глаза, не желая говорить дальше, но все же на вздохе поддельного сожаления прошептал: «Да, нашего отца». — Мы же одолеем их…? — спросил Томура с надеждой в голосе, позволяя Даби стереть слезы, которые успели собраться в уголках глаз. — Человек по своей натуре очень слаб. В нем можно разбудить как гнев, так и сожаление о прожитых зря годах. Иными словами, человек подобен хрусталю, который легко разбить. Стоит только всколыхнуть в его груди воспоминания, забывшиеся раны откроются, и всё, — с мурчанием в голосе произнес Даби, — человек мертв. — Что ты задумал? — Тебе уже двадцать восемь. Ты ждал отмщения с момента убийства Озэму… Неужели не подождешь несколько дней до похода? — глаза советника зловеще сверкнули. — Как ты грубо стал со мной разговаривать, Даби… — с тяжелым вздохом Томура отстранился от советника, — слишком много свободы я тебе дал. — Но мы же любим друг друга самой нежной любовью, — усмехнулся Даби. — Действительно, — улыбнулся Шигараки, — я и вправду тебя очень сильно люблю. Ты заменил мне отца, мать, только ты согревал меня по ночам и вселял уверенность… Это моя благодарность. Даби растянул губы в улыбке. «Которая погубит тебя» — подумал Даби. «Которая погубит меня» — подумал Томура. --- Время близилось к полудню. Непроглядные тучи застелили и так темнеющее небо плотной завесой. Похожие на темно-серые коконы, грозовые облака расстилались над всем лагерем, придавая небу синий оттенок. Вдалеке шумели раскаты грома. Военный лагерь Женьшеня готовился к приближающемуся сражению и переходу через мост. Приготовления почти закончены и служивым людям уже не терпелось всадить острое оружие в сердце Хиджага и захватить его крепость. Все только и говорили об этом, перебивая друг друга лишь звоном заточки оружия. Хоть произошедшее на реке всколыхнуло военных, они не предали этому особого значения. Многие и сами не видели своими глазами того, что произошло, а тех, кто высказывался дурно, разглагольствуя об этом подобно базарным бабам, унижая Главного советника Эйджиро Киришиму, били и грозили смертью, ведь авторитет среди солдат Киришима заслужил верой и правдой. Три союзных государства уже собрались вместе в одном шатре, чтобы обсудить предстоящий поход и тактику боя. — Объявляю совет Тройственного кольца открытым, — грозно проговорил сидящий в центре шатра Кацуки. Он величественно выпрямил спину, гордо поднимая голову вверх и оглядывая своих союзников суровым и серьезным взглядом. Три трона окружали деревянный стол, приближенные люди Женьшеня расстелили на его поверхность тканевую тактическую карту боя. Ближе к Великому хану расставили фигуры трех сильнейших государств. Слева от Кацуки сидел военачальник Эллидеи, представитель Йоараши — Хитоши Шинсо в голубом тюрбане, который был обшит драгоценными камнями. Посередине головного убора был вышит красный тюльпан — символ Эллидеи. Шинсо не любил праздные наряды и всегда отдергивал края длинного, обшитым узорами, атласно-синего платья по обе стороны колен.Он устало смотрел в одну точку и задумчиво потирал подбородок пальцами. Его взгляд казался таким высокомерным, что вокруг уголков глаз появлялся презрительный и тяжелый прищур. На это не обращали внимания, так как каждый из членов кольца знал о тяжелом недуге военачальника. Бессонница, считающаяся на его родине даром дьяволов, превратилась не только во всепоглощающий кошмар, но и в большое преимущество Хитоши. Засыпая лишь на два часа в сутки, он мог проводить дни и ночи за изучением военных стратегий и разработкой боевых планов, также мог трудиться над собственными идеями и размышлениями. Его блестящим умом восхищались и продолжают восхищаться многие последователи, однако, плата за бессонные дни оказалась слишком велика. Хроническая усталость надломила простые человеческие чувства: милосердие и жалость. Каждое негативное высказывание в сторону деспотичного режима в войсках и неповиновение строгой дисциплине карались изощренными пытками и смертной казнью. Затяжная депрессия вызвала у военачальника ненависть к себе, а также полную потерю эмоций и отсутствие чувства страха. Хитоши осознавал, что утратил в себе всякую человечность, но, покуда он мог ощущать себя в этом мире, он не терял надежду на выздоровление и обретение новой, полноценной жизни. «Надежда дает смысл к существованию, а существование дает смысл жить». Фраза Господина Йоараши обрела для Хитоши спасительную идею его бестолкового раздумья о важности пребывания на этой земле. Словно глоток спасительного кислорода, Шинсо повторяет ее каждый раз перед сном, желая однажды проснуться не глубокой ночью, а поздним утром от заливистого пения птиц, ощутить приятную, послеполуденную ломоту во всем теле и сонливое ощущение тяжести в глазах. Справа от хана Женьшеня сидел Тодороки Шото. Традиции одеяний северного государства Кассиопеи резко отличались от сохранивших традиции предков Женьшеня и Эллидеи. Его голову покрывала торжественная, тяжелая корона, источавшая сияние драгоценных белых камней от малейшего лучика света. Его левая сторона лица была прикрыта темной тканью, которая была вшита в корону. Никто не знал, почему Шото скрывает левую сторону лица и не любит говорить об этом, но, впечатлительный народ все же выдумал пару сказов о его лице. Кто-то говорил, что в младенчестве его обожгли кипятком, кто-то говорил о том, что левая сторона прекрасного Господина слишком уродлива, а кто-то утверждал, что в его глазу сокрыто проклятие и каждый, кто посмотрит в его левый глаз будет превращен в хрустальный лед, поэтому льда в Кассиопее так много. Длинные волосы Тодороки плавно спадали на его стройные плечи, придавая его облику невообразимую женственность. Первый омега-правитель смотрел на всех мягко, без робости, изредка моргая и заставляя содрогаться его длинные ресницы. Легкая, меховая накидка прикрывала его плечи, а золотая ткань с кружевами на костюме подчеркивали тонкую фигуру правителя Кассиопеи. Тодороки не любил снимать накидку. По неизвестным причинам он не чувствовал жар на своем теле, что нельзя сказать о холоде. Малейшее понижение температуры заставляло Шото мгновенно замерзать, но это не мешало ему оставаться непоколебимым. Всю жизнь Тодороки умело скрывает свои чувства и не показывает их открыто, как делают большинство омег. Благодаря этому, Тодороки смог быстро захватить власть и стать символом первого омеги, занявшим трон. Рядом с государем Кассиопеи стояло большое количество его личной охраны, так как покушения на его жизнь стали такими же обыденными, как восход солнца, и случались в первые годы правления практически каждый день. Справа от него стоял военнокомандующий армией в черном плаще, скрывающий свое лицо под маской черного ворона, который, словно тень, всегда следовал за Тодороки. «Тонкое, нежное тело, сильный дух и чарующая таинственность» — говорил Шото про себя, не стесняясь выражаться о себе в возвышенном и горделивом тоне. --- — Великий хан Женьшеня Кацуки Бакуго, — мягко проговорил Шото, — прошу, поведайте нам свой план. — Звено, — коротко ответил хан, указывая на тактическую карту. — Женьшень возьмет на себя центр, Эллидея подхватит слева, а Кассиопея справа. — Будет ли она уместна не на лесистой местности? — задумчиво протянул Шото, перебирая пальцами крупные камни на пуговицах своей накидки. — С учетом задержек во времени, — кивнул Шинсо, — можно с легкостью разбить армию Шигараки, — он внимательно посмотрел на Кацуки. — Кто будет заниматься расходом времени? — Главный советник Женьшеня, Эйджиро Киришима, проводил много расчетов в последнее время. Шинсо сидел в непоколебимой позе, а затем вернул фигуры трех государств в исходное положение. — У меня есть особая тактика, которую выдвигал Йоараши. Мне она не нравится, но я не могу ее не предложить. Правый и левый фланги армии выходят заранее далеко на запад и на восток. Юг, то есть центр армии — Женьшень, — Шинсо указал на одну из фигур, — выходит самым последним. В итоге западная и восточная армии зажимают врага по бокам, а центр наносит решающий удар. Полукруг, я считаю, имеет место быть. Шото отвел взгляд, будто ему не о чем больше разговаривать. Он взглянул на Ворона, а тот сделал едва видимый отрицательный кивок. — Йоараши грамотный стратег, я всегда знал это — подметил Кацуки, — но эта тактика не сыграет нам на руку при условии раннего выхода. Ранний выход нам будет стоить большого количества сил у обеих сторон. Конечно, крепкие воины не вымотаются за сутки, но они тоже люди, такие же как мы. Разбивать палатки времени не будет, а спать на голой земле всю ночь своей армии не дам. К тому же, наши форсы должны быть заранее поставлены на определенные места. Мы не знаем как поведет себя враг, а также полукольцо повлечет дополнительные расходы, — Кацуки посмотрел на уставшее лицо Хитоши. — Мы и так многим рискуем, Великий хан, — Шинсо прикрыл глаза. — Томура еще не ответил на наши требования? — Пока нет, — Бакуго покачал головой. Ему и самому не нравилась подобная задержка. — После ответа мы соберем заключительный совет. Шинсо кратко кивнул головой. — Главный советник Женьшеня, Эйджиро Киришима, — с нежностью в голосе обратился Тодороки. — Так как вы смогли рассчитать время, чтобы обхватить кольцом нашего врага? — Численность Женьшеня превосходит армии Эллидеи и Кассиопеи в два раза. Если рассчитать количество миль, пройденных Женьшенем, то эту цифру следует умножить на два, а далее сработает эффект неожиданности. Хиджаг падёт прежде, чем успеет опомниться. Хитоши взглянул на своих приближенных лиц. — Нам нужно все хорошо обдумать, однако, ваши расчеты нам внушают доверие, — ответил Тодороки, смотря пронизывающим взглядом на Кацуки. — Что ж, объявляю совет оконченным.— Кацуки встал с трона. Оба представителя союзных государств низко поклонились хану и вышли из шатра вместе со своими советниками и охраной по очереди, направляясь в свои военные лагеря. Киришима низко поклонился своему хану. — Разрешите идти в свои покои? Нужно убедиться в точности моих расчетов, — проговорил Эйджиро. — Можешь идти, но не забывай отдыхать. Грудь больше не ломит? — этот вопрос Кацуки задал с беспокойством. — Нет, все хорошо, спасибо, — сказав это, Киришима уже хотел переступить порог шатра, но путь ему преградил охранник, который, опустив голову, обратился к Хану. — Разрешите доложить срочную новость, Великий хан. Киришима выпрямился, заведя руки за спину. — Слушаю, — Кацуки насторожился. — Наследник Изуку Бакуго почувствовал слабость и недомогание, лекари уже осмотрели его. — Можешь идти, — Кацуки махнул рукой. Охранник спешно вышел с низким поклоном. Бакуго недовольно нахмурил брови и взглянул на Киришиму. — Ты знал об этом? — Я с утра был с Изуку, но он ничего мне не сказал, — Киришима выглядел растерянным. — Я поговорю с лекарями. — Великий хан, я прошу вас, Изуку видит своего отца очень редко. Вы для него, как лекарство, а я поговорю с лекарями сам. Вода в реке была очень холодной. Будем надеяться, что это обычная простуда, да защитит его Солнечный глаз, — успокаивающе проговорил советник и кивнул Кацуки. Бакуго сделал глубокий вдох. — Да будет так, — хан обеспокоенно встал со своего места. — Ты уверен, что тебе не требуется отдых? — Уверяю, я в порядке, дела государства не ждут, но побудьте немного с Изуку, он очень скучает. — Я навещу сына, а потом буду ждать от тебя вестей, — с улыбкой хан похлопал Эйджиро по плечу и вышел из шатра. Охрана последовала за ним. --- — Главный советник, у него начались непростые будни. Наш наследник превращается в зрелого омегу, — улыбнулась пожилая лекарша. — Вы же понимаете, что эта информация конфиденциальная. Если кто-то посмеет узнать об этом, я казню каждого, — мрачно произнес Эйджиро. — Простите нас, мы служим верой и правдой нашему наследнику и Великому хану, никто не будет знать, кроме вас с Великим ханом. — Вы говорили что-нибудь наследнику? — Мы решили, что сперва об этом должен узнать Великий хан, а затем и наследник. — Правильно. Можете быть свободны, спасибо за ваш труд. Лекари низко поклонились и вышли из покоев Эйджиро. Советник отвел взгляд в сторону и прикрыл губы ладонью. Киришима задумался о том, как воспримет эту новость Великий хан и как отреагирует Изуку. Его авторитет, как наследника, перед армией Женьшеня пойдет крахом. Даже если его примут, вера в сильного омегу-правителя не будет такой крепкой и мощной, как вера в Кацуки Бакуго. Эйджиро облокотился спиной на тахту и устало потер переносицу, продолжая думать и загружать свою голову мыслями. Скрывать правду от Изуку не имело никакого смысла также, как и от хана. Советник решился. Собрав всю свою волю в кулак и решив отстаивать племянника до конца, Киришима направился в покои Великого хана. Дождавшись приглашения на аудиенцию, Эйджиро вошел в покои. — Кац, Изуку превращается в омегу, — резко выдал мужчина. Он увидел как засверкали глаза хана. — Омега? Да быть такого не может, Киришима! — зло проговорил Бакуго. — Что ты несешь? — Лекари осмотрели его, — Эйджиро взглянул прямо в глаза хану. — Об этом никто не знает, кроме нас с тобой. Это можно будет умело скрывать и… — Кацуки его резко перебил. — Скрывать?! А если мой сын, будущий правитель, станет смазливым и слишком раскрепощенным?! — Мидория тоже был омегой, но никогда не позволял себе поведения подобного характера. У Изуку другое воспитание, другой характер и в его сердце горит вечный огонь и страсть к сражениям, — закипел Киришима. — Мы обучим его не раскрывать его тайны, лекари постоянно будут при нем. Кацуки начало трясти. — Эйджиро, опомнись уже! Да, ты прав, может он не станет таким, но рано или поздно все узнают об этом. Изуку будет обязан иметь наследников и если не обретет радости с достойным альфой высокого положения, то с каким-нибудь военным точно окажется в постели, — Бакуго скрипнул зубами. Изуку, что все время стоял возле шатра, крепко сжал кулаки, впиваясь ногтями в кожу, чтобы не расплакаться прямо на месте. Он хотел обрадовать Великого хана тем, что ему стало лучше, но услышал то, чего не должен был слышать. Никогда Изуку не позволял себе вести себя неподобающе перед отцом, никогда его не расстраивал и пытался быть во всем первым, всегда слушал его отцовские указания и наставления, но теперь, когда он оказался омегой, молодой наследник почувствовал себя ненужным этому миру, а тем более своей собственной семье. Он рывком побежал в сторону своего шатра и упал на кровать, громко рыдая, чтобы выплеснуть всю боль и злость к самому себе. До сих пор он хранил в своей душе печаль о том, что его покойный родитель Мидория погиб из-за него, поход прервался также из-за его рождения и даже сейчас, к сожалению, он не смог угодить Бакуго. Изуку морально настраивал себя на смерть от руки своего отца, но всё еще хранил в себе надежду того, что все можно исправить. Через несколько дней он тайно бежит следом за великой армией и тогда докажет своему отцу, Правителю Женьшеня, что может умереть на поле боя, как достойный воин, а не как неудавшийся сын от рук своего отца. — Это твой сын, Кац… У него достойное образование наследника и воспитание благородного отца. Откуда ты знаешь, что будет позже? — Эйджиро тяжело задышал от таких несправедливых слов, услышанных им. — Мы всегда будем рядом с ним. — Да… Я погорячился, — Кацуки тяжело уселся на тахту и протер ладонями лицо, — но мое сердце не на месте. — Выдохните, мой государь. Этот беспричинный гнев делает вам хуже. Изуку станет замечательным правителем и последователем политики Женьшеня. Пока мы не станем ему говорить об этом, а после похода примем все необходимые меры. — Киришима, это мой сын, мы сейчас говорим о моем любимом сыне. Никакая, принадлежность к полу не способствует тому, чтобы я любил его меньше, но я боюсь за его безопасность. А вдруг нас с тобой не станет? Кто тогда его защитит, если наши воины узнают, что он омега? — Бакуго поднял глаза на Эйджиро. — Не дай никому узнать об этом. — Я не дам будущему нашего наследника разбиться о скалы предателей. Обещаю, все будет хорошо и каждый, кто пойдет против вас, падет от моей тяжелой руки. Кацуки встал с тахты и крепко сжал плечо Эйджиро. — Поклянись мне, если однажды я пожертвую своей жизнью, защити самое ценное, что у меня есть — моего сына, наставь его на правильный путь, — в глазах Бакуго сияла уверенность. — Клянусь! — гордо произнес Эйджиро. — Хорошо, а сейчас нужно работать. Изуку, наверное, все еще отдыхает. Не буду тревожить его сон.