Земля чудовищ

[дитя] Иногда Исли писал письма. Он купил чернила и бумагу в городской лавке на деньги, которые Ригальдо отсчитал с непроницаемым лицом, а перья надергал из соседского гуся, ненадолго умыкнув его прямо из палисадника. Гусь бил его крыльями, изгибал шею, как змея, но возмущенно гоготать не мог – Исли ловко пережал ему клюв. Ригальдо был заинтригован до крайности. Он ждал пояснений, но не спрашивал, решив, что Исли скоро сам ему все расскажет. Но вот уже третье письмо было запечатано и отослано, а Исли молчал. В один из дней, глядя, как он снова чешет переносицу концом пера, пристроив драгоценный лист между разложенными на столе крючками и блеснами, Ригальдо не выдержал. – Ну, и что это значит? – спросил он. – Кому ты все время строчишь? Исли задумчиво посмотрел в потолок. – А если я скажу, что пишу главам торговых гильдий анонимные послания, расхваливая нашу устричную... продукцию? – Да ну? – сказал Ригальдо после молчания. – Серьезно?! На лице Исли мелькнула и завяла короткая улыбка. – Увы, нет, – он опустил глаза. – Но когда-нибудь потом – обязательно. Нам пока еще нечем особенно хвастаться. Исли лукавил: устричное дело понемногу начало приносить прибыль. Они выходили в море дважды в неделю, и следом черноробый возил отобранные и очищенные раковины на плато. Все остальное время занимала возня с крабами, растущими в «домике», и обустройство «устричного садка». На взгляд Ригальдо, с садком они немного спешили – диких устриц и в море было полно, но Исли настойчиво расписывал их будущее, в котором срезать прикормленных устриц будет надежнее, чем полагаться на морской урожай. Он пододвинул к себе лист и принялся писать, аккуратно выводя острые руны. Ригальдо глянул на них лишь мельком и отвернулся. Он принес краюху хлеба и горшок соленого сливочного масла, плату за то, что починил крыльцо одной деревенской вдове, и теперь масло следовало пристроить в холодок, чтобы не испортилось. Благо, льда у них теперь было полно... Исли дождался, пока высохнут чернила, подул на лист и бережно свернул его. – Это так, небольшая заноза, – сказал он, убирая конверт за пазуху. – Некоторые вещи, которые так просто не выкинуть из головы. «Нечего тащить старое в новую жизнь», – вспомнились Ригальдо его старые слова, и он сжал губы. Значит, в жизни Исли было еще что-то, что не удалось оставить в прошлом. Дни октября улетали, как листья в буковой роще. «Черный» тихо занимался на заднем дворе какими-то опытами, а Ригальдо следил, чтобы он ничего не спалил, и, разумеется, через какое-то время и думать забыл про проклятые письма. Они живо вспомнились ему, когда через две недели у них на дворе появился мутный тип, доставивший ответ. Такой изможденный, с кожей бледно-желтого цвета, огромным животом и запавшими глазами. Ригальдо принюхался к нему и наморщил нос. От гонца пахло мочой: он умирал. В его брюхе завелась болезнь, раскидавшая свои щупальца по всему телу и пожиравшая человека вернее йома. – Кто тебя снарядил, такого доходягу? – спросил он. Гонец равнодушно пожал плечами. – Я не знаю. Этот господин пришел в приют и сказал, что ему нужен тот, кто не боится смерти, чтобы отнести письмо в опасное место. Он заплатил очень много, и я пошел. Мне деньги уже не нужны, но у меня дочь... Внуки... – Опасное место, – проворчал Ригальдо, вертя конверт. Тот, кто послал умирающего, явно знал, что в конце пути тот может встретиться с кровожадным чудовищем. – Проваливай, отче. Он думал, что Исли захочет вскрыть конверт в одиночестве, но тот сделал это, стоя рядом с ним. Подержал в руках девственно-чистый лист и бросил его на пол. Когда он вышел из хижины, Ригальдо подобрал бумажный комок, расправил и придавил на столе камнем: пригодится. Листок довольно скоро исчез. Глядя, как Исли вдохновенно корябает на нем очередное послание, Ригальдо нахмурился. Он предпочел бы считать, что никто в целом мире не подозревает об их местонахождении, но, судя по всему, Исли выдал его кому-то. При этом Номер Один продолжал вести себя, как ни в чем не бывало, и вообще никак не комментировал странную переписку. – Надеюсь, ты знаешь, что делаешь, – сказал Ригальдо той же ночью, глядя в потолок. Сегодня ему не спалось: то казалось, что море шуршит особенно громко, то бесили тихие лязгающие звуки из сарая. «Черный» возился там, скотина, с каким-то нездоровым рвением, и наверняка курил свои вонючие травы. Ригальдо хотел встать, пригрозить ему, чтобы унялся, но было лень подниматься. Исли немедленно повернулся, навалился, пристроив острый подбородок ему на грудь. – Я обещаю, что не причиню нам беды, Номер Два. Это просто... Что-то вроде твоего противостояния с отцом Родо. – У тебя тоже теологический диспут? – изумился Ригальдо. – Только не говори, что пишешь самому рабонскому епископу! Исли хмыкнул. – Нет, хотя это было бы забавно. Ригальдо помолчал, сверля глазами выемки от сучков в потолочных досках. Кажется, Исли ждал, что он еще что-то спросит, но, не дождавшись, сунул руку под одеяло, провел по ноге, пересчитывая поперечные шрамы. Когда пальцы добрались до более интересных мест, Ригальдо остановил его: – Я, кажется, догадался. – Я в тебе и не сомневался, – приглушенно сказал Исли. Он притирался бедрами, недвусмысленно выражая желание прекратить разговор. Ригальдо и сам был не прочь уйти с этой скользкой темы, но... – Это немного странно, – честно признался он. – Маленькая заноза, говоришь?.. Исли ответил не сразу: – Скорее, царапина. Которая саднит и саднит. Он перевернул Ригальдо на живот, осторожно куснул в плечо. И принялся спускаться все ниже и ниже, прихватывая губами шрамы. Ригальдо ежился – прикосновения к рубцовой ткани заставляли содрогаться от противоречивых ощущений. Губы Исли прошлись по ягодицам, щекотно согрели теплым дыханием, – так, что все мельчайшие волоски на теле встали дыбом. Исли положил руки на бедра, понуждая развести ноги, и смело наклонился, нескромно запечатлел влажный поцелуй между ягодиц. Ригальдо прикрыл глаза, утыкаясь лицом в подушку. Это было неповторимо прекрасно и столь же грязно, и он горел от желания и стыда, но совсем утонуть в этих ласковых прикосновениях у него не получалось. Мешала мысль о том, что в душе у Номера Один до сих пор есть незаживающие язвы, которым не сможет помочь никакая регенерация. * Следующее послание от «той» стороны доставил сифилитик. Он подволакивал ногу и прикрывал тряпкой безносое лицо. На такого Ригальдо и в голодный год бы не позарился. «Черный», выглянув из своего сарая, зашипел, как кошка. – Кышь! – махал он руками. – Убирайся! Ходят тут, раскидывают... миазмы. Потом здесь все надо будет продезинфицировать! – Зараза к заразе не липнет, – наставительно сказал Ригальдо, забирая у утомленного гонца суму. Исли, подслушивающий перебранку, только хмыкнул. Но когда Ригальдо протянул связку конвертов, плотно сжал губы. К нему вернулись его собственные письма. – Слушай, давай я отыщу адресата и приволоку сюда? – предложил Ригальдо. – Что это за свинство такое? Он вообще понимает, кому хамит? Ну, что ты Порождение Бездны, король Юга... и Севера... Исли с насмешкой посмотрел на него, и Ригальдо осекся. – Все он понимает, – сказал Исли и бросил связку писем в очаг. – Он переживает. Это очевидно. – Почему ты так думаешь? – Потому что мы с тобой до сих пор живы, – Исли пожал плечами. – Он скрывает, что знает о нашем существовании, хотя это идет в разрез с его принципами, и это его мучает. А что ты делаешь, Номер Два, когда чувствуешь боль, с которой тебе трудно справиться? – Кого-нибудь убиваю?.. – предположил Ригальдо. Исли улыбнулся уголками губ. – Набычиваешься и перестаешь разговаривать. В самых крайних случаях убегаешь. Ригальдо немного обиделся и до вечера гордо молчал. Осень стремительно двигалась к ноябрю: в садах и огородах поснимали урожай, пастухи с горных пастбищ пригнали овец в деревню. В отлив на грязном побережье внаклонку ходили дети, собирали среди луж и куч водорослей креветок, мидий и омаров, на глубине рыбаки каждый день ставили сети на скумбрию и сардину и ждали, когда пойдет осенний косяк сельди. По утрам стояли такие туманы, что с крыльца не было видно ни гор, ни моря, и только вдалеке тускло светились сигнальные огни бухты, размытые, как хищные глаза. Исли сходил на свою охоту, дошел из любопытства до самой границы Муха и принес вести, что везде, во всех приморских деревнях одно и то же: люди украшают домашние алтари яблоками и тыквами, варят пиво и коптят мясо, запасают хворост для праздничных костров. Он возвратился среди ночи, пропитавшийся ночным ветром и влагой и очень довольный, влез в постель прямо в верхней одежде, сбросив на пол башмаки. Вылизал лицо Ригальдо, как зверь, хотя тот брыкался и отворачивался. От него пахло кровью и возбуждением, и Ригальдо, отшвырнув одеяло, раскинул руки – бери меня, Номер Один. Кровать скрипела и стучала деревянным изголовьем в стену. Они так разогнались, что совершенно не сдерживались, не думая о тех, кто может их слышать. Утром Ригальдо обнаружил, что «черный» в сарае еще более обкурен и невменяем, чем обычно. Он беспрерывно смеялся, ползал по полу на четвереньках и путался в подоле рясы. Ни о какой продуктивной работе сегодня не могло быть и речи. Исли удивленно присвистнул. Ригальдо, со словами «Лучше бы завели кота!», вытащил пленника из укрытия и за локоть поволок к морю, полный решимости искупать того в октябрьской воде. Он не услышал свиста клинка – скорее, уловил щекой холодящее движение воздуха. Отпрыгнул с того места, где только что стоял, разметав вокруг себя песок, и приземлился в стороне, не забыв зашвырнуть себе за спину обалдевшего «черного». Встал в атакующую стойку, выставив вперед левую руку. И подумал: как хорошо, что они живут на отшибе, не то сплетен в деревне было бы на год вперед. Парень перед ним отзеркалил его движение, и тень от его огромного меча прочертила на песке длинную черную полосу. Нахмурился, широкие брови сошлись на переносице: – Отпусти человека, чудовище. Ригальдо сдул с глаз волосы. Еще и оскорбляет, щенок. Впрочем, ему тоже было, что сказать: – Явился наконец лично, не испугался. Что, прокаженных больше не нашлось?.. – Не твоего ума дело. Где Исли?.. Его противник смотрел исподлобья, контролируя каждое движение. За время, прошедшее с их прошлой встречи, он словно бы стал еще крепче, будто наращивал мускулы день за днем, но несколько похудел с лица и вообще выглядел, как будто страдал бессонницей. Однако реакция у него была замечательная – для человека, конечно. «Его же тренировал Исли», – подумал Ригальдо и ощутил короткий всплеск жгучего раздражения. Он помнил этого парня. Подумать только, у Исли был ученик!.. Номер Один не заставил себя ждать: дверь хижины распахнулась и Исли выскочил на песок, очевидно, уловив изменения в ауре Ригальдо. И тут же нацепил на лицо улыбку и приветливо помахал, так, как будто не видел, что тут намечается бой: – Здравствуй, Лаки. Рад тебя видеть. Он был в рыбачьей блузе, парусящей на ветру, и босиком. При виде его Лаки прерывисто вздохнул и как-то качнулся всем телом в ту сторону, но тут же перетек в защитную стойку. Он все еще сжимал меч, а Исли улыбался этой своей подкупающей безмятежной улыбкой, так хорошо знакомой Ригальдо. А потом, с теми же мирными интонациями, сказал: – Номер Два, пожалуйста, отведи нашего соседа в его покои. Черноробый завозился у Ригальдо за спиной, но в кои-то веки разумно промолчал. Кончик меча опускался очень неохотно. Когда он наконец воткнулся в песок, Лаки снова вздохнул, как будто отпуская какую-то невидимую тяжесть. Ригальдо отметил про себя, что это мог бы быть удачный момент, чтобы снести ему башку. – Здравствуй, Исли, – произнес Лаки и отошел на пару шагов в сторону, будто услышал его мысли. – Я здесь не из-за твоих писем. Я... нам надо поговорить. Исли пожал плечами и шагнул в сторону, открывая путь в дом. – Какая разница, из-за чего – ты все так же мой гость. * Возле крыльца выяснилось, что у них две проблемы. Во-первых, ученик Исли наотрез отказался войти в дом. Он зыркнул на словно приплюснутую к земле хижину, потоптался и прямо сказал, что предпочел бы остаться в огороде. Ригальдо лишь усмехнулся. Конечно, с таким двуручником, как у их гостя, в тесноте было бы не размахнуться. Однако глупый детеныш, похоже, верил, что на свободном пространстве у него против двух «пробудившихся» появился бы какой-то шанс. Как будто что-то помешало бы им с Исли прикончить его на улице, случись такая нужда. Но Исли не стал возражать. Просто смахнул мусор со стоящего под навесом «крабьего стола», принес табуреты и жестом предложил Лаки сесть. Второй проблемой оказалась конура «черного». – Исли! – ахнул Лаки, хватаясь за рукоять. – Ты держишь человека в сарае!.. Ригальдо дернул щекой. Было бы из-за чего переживать. «Черный», с невероятной прожорливостью уписывающий на чурбачке порцию утренней каши, что-то благодарно промычал. Лаки все еще гневно смотрел на Исли, а тот очень медленно заложил руки в карманы и выпрямился. – Не бойся, сарай – это не кладовая с едой, – ласково сказал Исли. – Еду – кровяную колбасу и окорока – мы храним в погребе. А это прислужник Организации. И он сидит именно там, где заслуживает. Лаки замер и почему-то потер спину. Когда он, прищурясь, взглянул на «черного», его взгляд стал гораздо менее добрым. – Понимаю, – медленно сказал он. – Какое-то время я сам был у «черных» в плену. Я... теперь все знаю про то, что они делали с людьми и с... с... клеймор. – С тобой тоже что-нибудь делали? – быстро спросил Исли. Лаки насупился и буркнул под нос: «Почти нет». «Черный» яростно закивал головой, наяривая кашу с той жадностью, которая появлялась у него только после курения вонючей травы. – Аз есмь заблудшая овца, – возвестил он. – Кольчатый червь. Циста лямблии! Ригальдо закатил глаза, чувствуя себя здесь самым нормальным. Прозрев насчет пленника, гость слегка охолонул. Но только слегка. – Все равно это не дело, – он упрямо наклонил голову. – Если человек преступник, значит, должен сидеть в тюрьме. И заслужить прощение работами в каменоломне или на стройке. Новая Рабона медленно строится, людям жить негде. Галк... Один мой хороший знакомый предложил использовать труд заключенных. А этот у вас заперт, как... поросенок на откорм. «Черный» внезапно вскинул голову и с интересом прислушался. – Я, кстати, всегда хотел пойти по стопам одного вашего святого, – живо сказал он. – Мне чего-то до смерти надоел атеизм. Я чем больше курю, тем больше думаю о божественном. Лаки посмотрел на него с осуждением. Потом, с не меньшим осуждением – на Исли. Мимо Ригальдо его взгляд упорно скользил, не замедляясь, будто Лаки принципиально игнорировал присутствие еще одного «пробудившегося» в доме учителя. Ригальдо решил, что ему надоело. Твердой рукой затолкал черноробого в сарай, приказав заниматься консервами, а сам пошел в дом и налил себе полный стакан деревенского самогона, а потом закусил вчерашним вареным крабом, причем схрустел его вместе с панцирем и зонтиками укропа. Его и прежде поражала вся эта история с «ученичеством», поражала даже в пересказе Исли, который поделился ею крайне немногословно. Ригальдо даже себя уговаривал, что все дело было в Присцилле – парнишка понравился ей, и Исли завел для сумасшедшей «пробудившейся» «живую игрушку». Но глядя, как Номер Один прощает самоуверенному пиздюку выходки, за которые любого другого размазал бы по огороду, он подумал, что все немного сложнее. Кого он сейчас совершенно не мог понять, так это себя. С чего вдруг он, старый хрен, прошедший огонь, воду, смерть и лаборатории Организации, чувствует себя так странно – как если бы к Исли приехал нагулянный на стороне сын, а он, Ригальдо, был его мачехой. * Когда он, утерев губы, вывалился на крыльцо, в огороде разговаривали довольно громко. Кто-то даже саданул по столу кулаком. Ригальдо глянул: Исли небрежно поставил локти на стол, на котором были вывалены какие-то пожелтевшие бумажки, а Лаки скрестил руки на груди и сверкал глазами. Если бы не это, день был бы почти идиллическим. Прозрачное, бесконечно высокое небо отражалось в такой же прозрачной морской воде, из сарая тянуло дымком и вареным крабом, а легкий бриз нес из деревни негромкую женскую песню. Кроме нее, не слышалось никаких обыденных звуков – над берегом лежала такая тишина, которая бывает только осенью. Ну, если не считать яростного спора под навесом. – ...послушай же! – Нет, Лаки. Ты сейчас сильно меня насмешил... – Не нападай на меня. Я знаю, что ты хотел меня видеть. – Если ты пришел только за этим, то напрасно потратил время... – Что такое? – спросил Ригальдо, и спорщики разом умолкли. Лаки был красный, как вареный омар. По сравнению с ним Исли выглядел почти безмятежно. Почти – потому что на мгновение он позволил почувствовать свою ауру. – А, Номер Два, – с обманчивой легкостью позвал Исли. – Посмотри-ка сюда. Возможно, тебе тоже будет интересно. Ригальдо мгновенно подобрался и исподлобья уставился на пиздюка – чего еще тот затеял. Исли двумя пальцами поднял со стола лист, в котором Ригальдо опознал кусок географической карты. – Наш юный друг, – певуче продолжил Исли, – предлагает нам перебраться на маленькие островки, находящиеся в нескольких морских милях от южной оконечности Муха. Как их там... – Рифы смерти, – прочитал Ригальдо из-за его плеча руны. – Какая чушь. Никогда о таких не слышал. – Это потому, что они считаются проклятыми, – тяжело сказал Лаки. – Почти все, кто пытался туда добраться, или разворачивались, или разбивались о скалы. – Верно! – донесся из сарая приглушенный голос черноробого. – Совет пытался устроить там запасные склады, но вокруг них очень бурное и опасное море, сплошные пороги и... «Убью», – подумал Ригальдо, не вдаваясь, кого именно. – Рифы смерти! – многозначительно повторил Исли. – Там... – Лаки запнулся. – Я выкрал эти карты из Рабоны, Исли. Никто не знает про них. Ни командир Мирия, ни... другие воительницы. Люди не могут с пользой обосноваться там, но вы-то – не люди... – И в чем подвох? – хмуро спросил Ригальдо. Исли, за спиной которого он стоял, поднял к нему лицо, запрокинул голову. – Подвох в том, – мягко сказал он, – что там, видишь ли, совсем никто не живет. Поскольку это, без сомнения... – Рифы смерти. -...нам предлагается промышлять там... А, кстати, чем? – Там есть козы, – хмуро сказал Лаки. – Очень много птиц, парящих над зарослями, фруктовые деревья... Их видели моряки всего лет десять назад, в попытке подойти к островам... – Другими словами, – мягко сказал Исли, – там нет людей. Ригальдо все понял и глумливо скривился. Мальчишка сжал губы. Теперь он был бледный, вспотевший, с яркими пятнами на щеках. – Что скажешь? – спросил Исли, обращаясь к Ригальдо. – Нет. – Я не у него спрашивал, – влез Лаки. – Нет, Лаки, – Исли покачал носком башмака, сплел руки на колене, и лицо у него сделалось странно-печальное. – Для нас это... неприемлемо. Повисло молчание, нарушаемое только дребезжанием жестянок в сарае. – Я понимаю твое желание защитить простых людей, – нарушил его Исли. Он больше не улыбался. – И даже допускаю, что ты не хочешь, чтобы нас отыскали воительницы. Возможно, ты даже больше волнуешься за них, они ведь твои друзья... – Иди в сраку, – перебил его «мальчик». – Серьезно, Исли, я думал... Он замолчал, а потом произнес четко и раздельно: – Жрать людей нельзя. Исли поменял ногу, наклонил голову к плечу и с любопытством уставился на Лаки. Ригальдо им восхитился: от этих разговоров в нем поднималась знакомая тревожная нервозность, сосало под ложечкой и очень хотелось содрать с кого-нибудь мясо. «Как Исли его выдерживает?» – подумал он, и тут же вспомнил: тот просто уже сыт. Парнишка, скорее всего, никогда не узнает, что Порождение Бездны держит себя в руках только потому, что сегодня ночью убил кого-то. Ригальдо завидовал Исли. – Мы не можем иначе, – мягко сказал Исли. – Такова наша природа. – Это неправда. Присцилла могла!.. – Предлагаешь нам голодать и иссохнуть?.. – Не знаю. – Вы еще тут теологический диспут устройте, – хрипло сказал Ригальдо. – Можно даже позвать к нам отца Родо!.. На этом месте у «черного» лопнула одна банка. Сарай содрогнулся, но устоял. Ригальдо бросился внутрь, разбираться, под неумолчные причитания, а когда высунулся наружу, увидел, что Лаки сгребает свои листы. «Вот и хорошо, – с облегчением подумал он, – пусть катится к черту». И тут Исли накрыл руку Лаки своей. Ригальдо ожидал, тот вздрогнет, но Лаки только повернул в эту сторону голову. – Останься до завтра, – сказал Исли. – Посидим, выпьем. Ригальдо мысленно застонал. Зачем, господи, зачем. – Сегодня вечером праздник в деревне, – продолжил Исли. – Там будет угощение, выпивка, танцы. Ночью по всему побережью зажгут костры. Думаю, здесь будет красиво. – Завтра день мертвых, – хмуро сказал Лаки. Он выпрямился и смотрел на Исли сверху вниз со странным тоскливым выражением в глазах. – Зима сменит осень. – Ну, – Исли покачался на табуретке. – Ты, считай, уже навестил двух мертвецов. Нижняя губа Лаки дрогнула. Он тяжело сел. * От самогона Лаки отказался: не доверял им. А вот нехитрый завтрак – кашу, деревенский хлеб с домашним паштетом и нарезанный толстыми ломтями молодой сыр, – смел до последней крошки, запивая молоком, которое Ригальдо брал для себя у знакомой старухи. Видимо, жрать в доме недобитого врага человечества ему ничего не мешало. Ригальдо дал себе зарок следить за молодым говнюком: нельзя доверять тому, у кого есть пудовый меч. Каким бы младенцем не казался этот Лаки, сражаться его обучил Исли. Он умел убивать йома и «пробудившихся» низкого ранга. И даже ранил Присциллу. Когда Ригальдо вспоминал об этом, по хребту пробегал холодок. Следить он решил самым простым способом: встал за спиной, заложив руки за спину, как надсмотрщик. Исли поглядывал на него с веселым недоумением, делал огромные глаза. Ригальдо в ответ только строил каменную морду. К чести Лаки, смутить его почти не удалось. Он пару раз оглянулся через плечо, недобро прищурился, но тут же взял себя в руки и продолжил изучать обстановку. Проще говоря, он везде совал нос. Разглядывал двор, хижину, стол для разделения устриц, растянутые вдоль плетня сети и сброшенные в углу двора неотмытые крабьи ловушки. Связки укропа и чеснока и бусы из розовых ракушек, дребезжащие на ветру – сомнительное украшение, доставшееся еще от прежних хозяев. Потрогал перекинутые через веревку промысловые штаны, задубевшие от соли, и обернулся к Исли: – Так вы правда рыбачите? Я думал, это только прикрытие. Тот улыбнулся неуловимо, совсем по-кошачьи, и промолчал. Но Лаки не унимался: – Зачем ты этим занимаешься? Я никогда не видел, чтобы ты раньше... работал. И этот дом... он такой... – Жалкий?.. – Исли уже откровенно веселился. – Ты считаешь, что я низко пал? Лаки промолчал. Ригальдо видел, как его взгляд скользит по обрезанным волосам Исли, по его обнаженным рукам, высовывающимся из закатанных рукавов застиранной блузы. На белой, плохо загорающей шее уже почти не угадывались отметины, которые еще утром смотрелись как багровые синяки. С регенерацией у Исли все было в порядке. Ригальдо временами ставил ему засосы, которые сходили через пару часов. Но пока они еще были заметны, Исли выглядел так, как будто они с Ригальдо подрались. – Что, не такого наставника ты себе желал? – прищурился Исли. Лаки надулся: – Я сам однажды сожрал с голоду ящерицу. И проношенными штанами ты меня не удивишь!.. Просто... Не могу поверить, что ты добровольно здесь прозябаешь... – Ты меня раскусил, – серьезно сказал Исли. – Это часть моего плана. Я собираюсь отравить сильных мира сего тухлыми устрицами, а когда они умрут в муках, мы с Ригальдо захватим остров. Лаки фыркнул, а Исли развел руки: – Если без шуток, разве не так живут обычные люди? Чинят одежду, добывают заработок, радуются, что есть крыша над головой. Как же там было... «Живи, как человек»? Разве не к этому стремятся твои сереброглазые подружки?.. Лаки косо взглянул на него и проворчал: – Откуда тебе знать, к чему они стремятся. Ригальдо ощерился. Ему этот лозунг – «живи, как человек, умри, как человек» – засел в печенках, еще когда они с Исли тоже стаптывали на дорогах острова сапоги, с рассвета до заката, как дураки, убивая йома. Он думал, Исли не преминет это сказать, но тот только снисходительно посмотрел на мальчишку: – Я думаю, что они сами не представляют этого. Откуда бы им, бедным девочкам из лаборатории. Лаки не нашелся, чего сказать. А Исли непринужденно спросил: – Кстати о клеймор – ты ведь нашел ту, которую искал? Лаки аккуратно положил на стол витую стеклянную трубку, в которой «черный» заваривал свои травы для курения. Опустил руки вдоль туловища и четко, как в казарме, отрапортовал: – Свадьбу сыграем по первому снегу. Исли перестал улыбаться. – Ого. Ты стал совсем большой. Лаки на это промолчал, к радости Ригальдо, который бы не вынес счастливых откровений влюбленного дурака. Наконец Исли тряхнул волосами и сказал: – Желаю, чтобы дом твой был полная чаша, и всего остального, что там еще принято желать. Кроме детей, потому что у вас их не будет, – Ригальдо даже споткнулся от того, как прямо это прозвучало. – Ты знаешь об этом? Видел клеймор раздетыми? – Знаю, – Лаки не отвел глаза. – Видел. Но мы с Клэр уже решили, что возьмем к себе двух сирот. Теперь уже промолчал Исли. * К обеду Ригальдо устал изображать из себя бдящее дерево. Эти двое из него всю душу вытянули. Все, что происходило, напоминало какой-то затянувшийся словесный бой, с обманными финтами, контратаками и внезапными выпадами. Наблюдать за этим со стороны было непросто, он уже предпочел бы нарезать их на красивые фрагменты, чтобы не мучились. Исли увел их на берег, прихватив тяпку и ведро. Ригальдо демонстративно сел на песок и отвернулся. Лаки сперва мялся, глядя, как Исли внаклонку ходит между камней, полоща моллюсков в лужах, чтобы проверить, не вскрыты ли раковины, потом плюнул, воткнул свою железную дуру в песок и полез помогать. Сочная жидкая грязь, в которую превратилось морское дно после отлива, с удовольствием чавкнула, когда он влез в нее сапогами. Ригальдо немного отвлекся, наблюдая за молодыми чайками, дерущимися за выброшенный кем-то мокрый цветастый пояс, и очнулся, только услышав ругань: – ...не отрицай. Для всех было бы удобнее, если бы я умер. – Отстань, – пробухтел Лаки, тяпая песок в поисках раковин. Он так ожесточенно наносил ему удары, словно это был череп какого-нибудь йома. – Но это же правда. Скажешь, нет? Ты мог бы посмертно гордиться мной, вспоминая с теплом и симпатией. А все твои клейморские подружки вздыхали бы: его вырастил тот негодяй, значит, в нем тоже было что-то хорошее. Сколько ему было, когда он погиб? Сто двадцать шесть? Он умер таким молоды-ы-ым... А что ты теперь им скажешь, если они узнают? – Послушай, разве обязательно быть таким злым? – рявкнул Лаки. Он выпрямился, его широкое привлекательное лицо раскраснелось. Ригальдо на всякий случай поднялся на ноги. Исли тоже выпрямился. – Я «пробудившийся», мне положено быть злым. И я помню, с каким возмущением ты смотрел на меня на той ярмарке, когда узнал, что я жив. Как будто я нанес тебе личное оскорбление. – Да, я смотрел! – заорал Лаки. – Я там чуть не спятил, на той ярмарке! Я стоял и думал, кто это: йома с твоим лицом, или, может, нечто, сделанное Организацией! Или, может, мне голову напекло, и я стал видеть призраков? Мне ведь говорили, как ты умер, никто не мог выжить после такого, и я... Он поднял руку, собираясь не то ударить Исли в плечо, не то просто махнуть. В ней все еще была тяпка, и Ригальдо ее перехватил. Лаки обернулся к нему почти с облегчением и от души пнул в голень. В пекарне одного из приморских городков продавались вкусные крендели. В такой крендель Ригальдо и свернул наглого щенка. И разжал руки, когда Исли сказал «Не надо». Вырвавшись, Лаки сверкнул глазами, смерил Ригальдо взглядом и попросил: – Попросил бы ты своего приспешника не влезать. Они с Исли случайно рассыпали весь свой улов, и, наклонившись, Лаки принялся обеими руками сгребать его в ведра. Ригальдо тоже наклонился и стал помогать, потому что стоять истуканом было уже совсем глупо. Поэтому он не видел лица Исли, когда тот произнес: – Я предпочел бы другое слово. – Какое? – немедленно спросил Лаки. – Соратник, – быстро произнес Ригальдо, опередив Исли. Мальчишка покосился на него с интересом: – Значит, все же не друг? – «Дружбы между пробудившимися не бывает», – отрезал Ригальдо, ввернув давнюю поговорку Исли. И покосился на Номера Один, чтобы проверить, оценил ли. Тот как-то странно смотрел на него, одобрительно и в то же время с сожалением. Ригальдо не понял, чего это он. Ему-то казалось, что он очень изящно выкрутился. Для таких мужиков, как они, еще было специальное слово, более уместное для армейских казарм или трактиров. Хорошо, что щенок не стал заходить в дом, у него могли бы возникнуть вопросы. Например, почему у двух могучих мужей в доме всего одно ложе. И тут Лаки его потряс. – А вот и неправда, – торжествующе сказал он. – Другие-то дружат. Я говорил с Кроносом, они с Ларсом... – Ты – что? – перебил его Исли. Ригальдо вытаращился. Приемыш Исли не уставал его удивлять. – Да, говорил, – Лаки не понял такого пристального интереса. – Во время осады Святого города они сами с Ларсом ко мне подошли. Я даже не сразу понял, что они тоже не люди. Кронос заметил, как необычно тренировано мое тело... – Номер Четыре и Номер Шесть, – медленно сказал Исли, – Номер Четыре был весьма опасным «пробудившимся». Он ничего не сделал тебе? Лаки вдруг светло улыбнулся: – Ты спрашиваешь прямо, как Клэр. Нет, он не нападал. Мы просто поговорили на крепостной стене. Про всякое: про тебя, про ваше поколение, про Присциллу... – И что он рассказал?.. Это уже Ригальдо влез, чувствуя, как сохнет рот. Кронос, мать его. Кроноса всегда веселило их противостояние с Исли. Как будто он что-то знал, сука. Может, и знал. Кронос провел по борделям больше времени, чем весь остальной отряд, и вечно втирал крестьянкам, что готов любой из них предсказать судьбу по ягодичным складкам, если встать вот так и наклониться. Хренов провидец. Бородатое ебло судьбы. Прирожденный комедиант, всего парой насмешливых слов способный испортить человеку всю репутацию в отряде. – Немногое... – отозвался Лаки. – Там вообще-то не до того было. Но они с Ларсом точно были друзьями! Даже, как вы, жили вместе и вместе пришли в бой, и в бою помогали воительницам. Когда Ларс погиб, Кронос мог уйти, мог напасть на Священный город, но он сражался до последнего. Так и сказал: «Хочу, чтобы на том свете было не стыдно взглянуть Ларсу в глаза!» Ригальдо заржал. Он стоял, утонув ногами в вязком мокром песке, и ржал до икоты. Господи, как все обернулось-то. Он, кажется, тоже сейчас научился видеть чужую судьбу, пусть даже она принимала причудливые коленца. – Что? – не понял их Лаки. – Что смешного? Они мне даже понравились. Тем более, что тогда я думал – ты умер, – он пихнул в руки Исли тяпку. – Они знали тебя живого, это вроде как был твой последний привет. Я, когда с ними разговаривал, даже почувствовал, как сердце заболело. Он поддернул мокрые штанины над сапогами и побрел к берегу. Его следы в песке мгновенно заполнялись водой. Ригальдо посмотрел в сторону моря: прилив наступал. Сверкающая вода быстро катилась к ним, поглощая лужи, замшелые камни и пучки водорослей. Он перевел взгляд на Исли: тот озорно улыбался. – Кронос и Ларс?.. Ну ничего себе! – Господи, – прохрипел Ригальдо. – И это тот Кронос, который всегда предпочитал помягче и потолще... Исли вздохнул с напускной скромностью: – Годы меняют людей. Начинаешь ценить то, что имеешь... Или наоборот, имеешь именно то, что больше ценишь... – Не смешно, – проворчал Ригальдо. Исли кивнул: – И то верно. Как бы то ни было, мир их праху. Надо было выходить из воды: мальчишка уже нетерпеливо прохаживался по песку. Но пока они шли, Ригальдо подумал еще вот про что. Он не любил Кроноса и за то, что, когда Исли кинул клич о войне, Кронос мгновенно исчез. Спрятался. Как таракан, затаился где-то за печкой. «Поэтому он и выжил, – подумалось внезапно. – И Ларса тогда спас. В отличие от доверчивых мудаков, которых Исли пустил в расход, когда наступило их время». Исли будто подслушал: глянул кротко, коснулся локтя. Вот почему Ригальдо был с ним согласен: никакой «дружбы» между «пробудившимися» не существовало. А то, что происходило между ними с Исли на этом берегу... У этого не было известного Ригальдо названия. * Исли и Лаки спорили еще дважды. Первый раз – когда сопляк поговорил с черноробым и примчался с выпученными глазами: «Ты что, правда поместил в него свой кусок?!» И второй раз – когда Исли предложил сходить в деревню на праздник. Лаки неожиданно взвился, сказав, что не может отдыхать, зная, что привел в человеческое село Порождение Бездны. Исли его уколол, мол, как же тот раньше таскал по всему острову Присциллу. Еще он цинично заметил, что не голоден прямо сейчас, и Лаки расстроился, безошибочно угадав, почему именно. Они помирились, вдвоем уйдя в огород. Ригальдо хотел послушать, о чем они говорят, но почему-то передумал. В итоге, когда они все-таки собрались, он с ними не пошел, тем более что свой здоровый меч мальчишка беспечно оставил у дома. Ригальдо только покачал головой на этот вопиющий кошмар. Все-таки сразу видно, что сопляка воспитали не так. Если бы у Ригальдо был ученик, уж он бы научил его не расслабляться. Натаскивал бы, как злющего цепного пса. Вот только никто не спешил в ученики к такому говну. «И хрен с вами всеми, – думал Ригальдо, переворачивая на сковороде шкварчащих мидий в масле. – Достали». На столе лежала карта, забытая мальчиком: горы и реки острова, города, разбросанные в беспорядке села, мелкие и крупные тракты. Многих из этих сел, знал Ригальдо, уже нет, они оставлены жителями и лежат в руинах. Это была их вина – его и таких, как он; земля, по которой свободно бродят «пробудившиеся», имеет свойство меняться. Города обращаются в прах, засыхают леса, даже скалы обрушиваются, перекрывая русла рек камнепадами. Он полюбовался на Рифы смерти и сунул карту Лаки в мешок. Никакого добровольного изгнания на острова. Не раньше, чем «большая земля» расколется к черту и опустится в бурное море. Темнело рано. Пока он маялся дурью, все залили сумерки, густые, как чернила кальмара. Похолодало, ветер завыл и принес от воды мелкую жалящую морось. Ракушки во дворе дребезжали, как сумасшедшие. Стоя на ледяном ветру, Ригальдо слушал волынки, смотрел, как мелькают огни, и чувствовал себя вросшим в этот пляж, как старая раковина, покрытая известняком. В деревне радовались, пили и пировали. «Черный», паскуда, тоже увязался за Номером Один. Тот разрешил выбрать ему из «домика» трех самых больших крабов. Ригальдо знал, для чего: деревенские мужики собирались у дома старосты, устраивали «крабьи бега». Даже отсюда было слышно, как они задорно орали. Исли наверняка станет делать ставки, думал Ригальдо, потом заглянет на танцы. Парни и девушки пляшут на деревянных помостах, сцепившись мизинцами, пока хватит сил. Может быть, Исли загонит туда своего пиздюка. Лишь бы сам не полез, а продолжил изображать немощного. Инвалид «пробуждения». Калечь хренов. Ну а потом вся деревня выйдет на пляж, чтобы зажечь костры... Ригальдо проторчал на холодном ветру до этого самого момента. Огромные стопки дров, облитые маслом, вспыхнули по всему побережью. Пламя металось рваными языками, тянулось к морю, и это было и грозно, и красиво. Такие же факелы горят и в соседних бухтах, знал он. Прощание с осенью, встреча зимы. Завтра день мертвых. Исли и Лаки приплелись в темноте нога за ногу. «Черный» волок за ними покупки: связки колбас, сладкие калачи, чесночные булки, сыры, огромную бутыль с яблочным сидром. Вывалил это все в доме, повязал полотенце, засуетился, как хозяюшка. – Вон пошел, – буркнул Ригальдо. – Ступай в свою конуру. Лаки, конечно, вылез: – Сегодня святая ночь. Никто не работает. Так принято у людей! «Черный» умильно посмотрел на него: – Да, да, я буду стараться провести этот вечер в святости! Пойду только, воскурю немного целебных трав, чтобы вспомнить молитву богине Августе... Как же там было... Даждь нам днесь... Исли смотрел на этот балаган и безмятежно улыбался. Его глаза сияли, когда он доставал самогон, хотя от него и Лаки уже на всю кухню разило пивом. На шее в вырезе блузы давно не осталось следов, она была гладкой, чистой и очень белой, и Ригальдо поймал себя на безумном порыве наклониться к его плечу и прямо при всех запечатлеть собственнический укус. Чтоб, значит, знали, чей это Номер Один. Он крепко зажмурился и досчитал до трех. Так ненароком недолго принять «пробужденную» форму. Лаки плюхнулся на табурет и громко потребовал: – Наливай!.. Исли плеснул ему щедро, сразу треть кружки: – За тебя, мальчик мой. Когда береговые костры отгорели, Лаки был уже в говно пьян. Его голова тяжело лежала на кулаках, и он бормотал: – Исли, пойдем со мной в Рабону. Я все объясню... ик!.. Им всем объясню, какой ты на самом деле хороший. Только людей есть нельзя... ик! Съешь колбасу... Он пытался ткнуть Исли в глаз колбасой, а тот уворачивался. Ригальдо жевал колбасу, утомленно взирал на это представление и думал, что надо бы принести травяной тюфяк, чтобы сгрузить на него на ночь этого могучего воина. Что будет делать он сам, еще оставалось решить. Понятно, что в эту ночь им с Исли не спать бок о бок. – Я бы тебе в зуб дал, – вдруг выдал Лаки. Мысли его явно двигались сложным путем, петляли, как погнутые колеса телеги. – Чтобы ты понял... Господи, почему все так сложно... Почему нельзя, например, как-то тебя исцелить... Он поднял палец, нацелил между бровей Исли, зачем-то его осмотрел и нахмурил брови. – Дай сумку. У меня там с собой!.. С третьей попытки у него получилось извлечь из кармана небольшой мешочек. – Пилюли, скрывающие йоки, – хвастливо сказал Лаки. – Я взял тайком. Ешь хоть каждый день! Может быть, тогда они тебя не заметят... А этому не давай! – его взгляд явно пытался найти Ригальдо, но Лаки немного кренился влево. – Пусть сам справляется. И не превращайся тут ни во что... Внезапно лицо Лаки болезненно исказилось. – Иначе тебя убьют, – очень тихо сказал он. – Уже насовсем... На глазах Ригальдо Исли растрепал дураку волосы. – Да я знаю, Лаки, – вздохнул он. – Спасибо тебе за пилюли. Он перебросил драгоценный мешочек Ригальдо, и тот его спрятал. Что ж, пилюли, скрывающие йоки, уже однажды спасли ему жизнь. Может быть, еще когда-нибудь пригодятся. Он опрокинул в рот самогон, закинул следом кусок вонючего сыра. И подумал, что Исли когда-то был прав: природа мудра, лишая тех, в ком прижилась плоть йома, потомства. Ригальдо никогда не хотел заиметь детей. Прямо сейчас он не хотел их особенно сильно. Лаки проследил за полетом мешка мутным взглядом. Вздохнул, поскреб грудь под рубахой, покачнулся на табурете и пробормотал: – Я так скучал по тебе. Так скучал... Но почему, когда ты здесь и жив, мне еще хуже, чем было? Он гулко ударил себя в грудь и шмыгнул носом. А потом – Ригальдо глазам не поверил – стремительно повернувшись к Исли, облапил его, спрятал лицо в складках рубашки. Исли помедлил – и опустил ему на плечо руку. – Так и должно быть, мой мальчик, – сказал он. – Детство закончилось, и ты просто становишься взрослым. В каком-то смысле это похоже на «пробуждение». Когда тебя перестает тревожить, что твоя еда пахнет дерьмом – ты «пробудился». Когда ты перестанешь чувствовать боль от того, что не можешь изменить этот мир... – он помолчал. – Ты вырос. Он гладил Лаки по плечу, и Ригальдо не мог оторвать взгляд от дикого зрелища, хотя, по уму, стоило как-то прекратить этот стыд. Он решил, что надо сходить отлить, а Исли тут, бог даст, разберется со своей морокой. – Исли, – вдруг сказал Лаки высоким голосом. – Как это было? Ну, ты... Ну, когда... Когда эти твари... Рука Исли на мгновение замерла. Ноги Ригальдо будто приросли к полу. – Больно, – сказал Исли, помолчав. – Страшно. Но я не был один. Их с Ригальдо взгляды встретились, и это было подобно вспышке. Они словно на мгновение вновь оказались там, в ослепительном летнем дне, среди руин, заляпанных кровью Исли, среди костей и плоти, перемешанных с землей, под механическое лязганье пожирающих челюстей. Будто подслушав их, этот здоровый лось вдруг взорвался хриплым рыданием, орошая одежду Исли горючими слезами. Заперев «черного» в сарае, как люди закрывают скотину на ночь, Ригальдо немного походил по берегу, попинал камни, послушал, как шумит и вскидывается море. Мелкую морось на улице сменил монотонный дождь, как-то сразу вдруг стало холоднее. Костры на берегу прогорели. Музыка из деревни уже не веселила, вихлялась, как пьяный мужик. Слышался нетрезвый смех, ругань, где-то визжала свинья. В доме плакал Лаки, пристроив голову Исли на плечо. * Утром мальчишка ушел. Ригальдо это проспал: они с Исли полночи пропьянствовали, сидя в старой лодке и слушая шум дождя. В дело шло все вперемешку: самогон, пиво и деревенский сидр. Лаки к тому времени спал в доме, разметавшись на тюфяке на полу. Ригальдо помнил, как Исли грыз яблоки и часто высовывал руку из-под навеса, ловя дождевые капли, а сам он все порывался укрыть ему ноги пледом. Кажется, в какой-то момент они на этот плед и прилегли. Проснувшись ото сна, в котором он жрал тухлую плоть какого-то йома, с больной головой и ощущением фекалий во рту, он выругался на себя – это ж как надо было набраться, чтобы позабыть очистить кровь от сивушных паров. Вроде с вечера он собирался остаться в той самой лодке, даже бросил в нее старый кожух на дно. Черт, да Ригальдо был просто уверен, что ночью выпихивал из нее Исли со словами: «У тебя есть койка, Номер Один, вот иди в дом». Однако, раскрыв глаза, он увидел знакомые стены. Он дрых в хижине, на своей законной постели – помятый, одетый, запутавшийся в простынях. Подумав, что как же так вышло, что Исли был брошен им в лодке, он встал, кое-как привел свою тушу в порядок и выполз на крыльцо. Оказалось, что дождь, как вчера зарядил, так и шел до сих пор. Он смыл все яркое, что было на побережье. Низкое тяжелое небо нависало над серо-зеленой волнующейся водой. Волны несли клочья серой пены. Помочившись прямо со ступеней на мокрый песок, Ригальдо, поеживаясь, отправился искать Исли. Тот обнаружился во дворе. Стоял в распахнутых настежь дверях сарая и, скрестив руки, наблюдал, как расходятся круги по большой грязной луже во дворе. – Что ты... – начал Ригальдо. – Что такое?! Он пригляделся и ахнул. В сарае царил разгром. «Холодильный короб» был испорчен, драги сломаны, склянки для мариновки устриц разбиты. Даже те трубки, через которые «черный» курил свои травы, были втоптаны в землю. Пленник исчез, и конюшенный сарай тоже был пуст. Исчезли мешки с лошадиным кормом и продукты из кладовой. Осиротевшая телега мокла под дождем. Лаки нигде не было видно. – Мать его в задницу!.. – Да, – не шевелясь, произнес Исли. – Лаки выпустил нашего приятеля. Вчера мне пришлось поклясться, что я не помещал в человека никаких отростков, иначе мальчик не стал бы со мной разговаривать. А жаль, я сейчас думаю, честное слово – жаль... Ригальдо зарычал: – Я же говорил, надо было сломать ему ногу! – Кому из них? – прищурился Исли. И продолжил: – Думаю, Лаки уговорил «черного» попросить о снисхождении в Рабоне. Он как-то принял слишком близко к сердцу то, что мы в любой момент можем убить этого недомерка. «Черный» тоже вчера не раз и не два заикался о том, как ему нравится мысль стать рабонским монахом. Я не придал этому значения, если честно. Перекурив, он временами считает себя богиней Августой... – А где мальчишка? – Ригальдо завертел головой. – Тоже ушел? Даже не попрощавшись? Хорошенького ученика ты себе отхватил!.. – Он... приходил, – после паузы сказал Исли. – Я почти наверняка в этом уверен, – он слабо улыбнулся. – Под утро я вдруг проснулся – после самогона сон был не особенно крепок, и хмель вроде бы еще не отступил. Мы с тобой оба спали в доме, как ни в чем не бывало. Ты забросил на меня одну руку, голова лежала на моей груди... Лаки стоял в дверях, совсем неподвижно. Заметив, что я повернул лицо в его сторону, он ушел в кухню. Ригальдо почувствовал, что лицо опалило жаром. – А ты? – прохрипел он. – А что я? – Исли посмотрел на него с насмешливой усталостью. – Закрыл глаза и повернулся на другой бок. Он был прав, конечно – глупо было стыдиться того, что они... противоестественны. «Пробуждаясь», ты становишься иным, ты встаешь на обломках собственного старого тела – обнаженный, сильный, непобедимый и злой. И с этого момента человеческая мораль перестает существовать. Ты можешь одинаково хорошо убивать мужчин и женщин, ты можешь с ними совокупляться, ты можешь есть их. Куда уж дальше-то. Ригальдо все это понимал, но все равно чувствовал себя неуютно за то, что из-за него сопляк мог нехорошо подумать об Исли. Или же он такой неиспорченный, что не мог? Он рискнул косноязычно изложить эту мысль вслух. Исли фыркнул. – Мальчик проводит слишком много времени с клеймор, которые слишком много времени проводят друг с другом. – Вы говорили об этом? – изумился Ригальдо. – Вчера, в двух словах. Он их жалеет, может быть, потому, что они женщины. Считает, что так они не одиноки. Ригальдо покрутил все это так и сяк и решил не обсуждать. – Слушай, пора что-то делать, – встрепенувшись, сказал он. – Наш холодильный ящик... И лошадь, они свистнули нашу лошадь! Это нельзя оставить безнаказанным. Давай я приволоку их назад, и мы решим, как поступить? Ты сможешь попрощаться с мальчишкой. Дождь смыл следы, но я отыщу «черного» по запаху дыма. Пусть сука построит нам все здесь, как было... А потом я его на клочки порву... – Оставь их в покое, – сказал Исли, не двигаясь. – Мы с Лаки уже сказали друг другу все, что хотели. Он должен идти, у него там невеста. Я думаю, мы никогда больше не увидимся. – А «черный»? Он может нас выдать! И как же твои мечты о торговле устрицами? – Мне все равно, – Исли взглянул на налитое дождем небо. – Это было забавно, но я ни на что особенно не рассчитывал.