Светлый огонь

Тени прошлого повисли в детской. — Вы всё же заставили меня плакать, благие! Нис очень осторожно отстранил лесную, стесняясь своего порыва, торопливо мазнул ладонью по щеке. И вновь Мидир берет слово. — Мы не можем объявить это через межмировые афиши, ведь тогда Фианну придется отдать Айджиану, а ни я, ни он на это не пойдем… Я много чего лишился, но кое-что я могу ощутить. Почему ты не пишешь своей жене, Нис? Почему она в таком смятении? Сейчас, когда она в тяжести… Гвенн сильная, но она край уязвима! — Что?! В тяжести?! Не пишу? Это от них ничего не приходит… Сердце готово разорваться от счастья и боли. Неужели? Как такое могло случиться? Гвенн знала и отпустила? Или не знала? Не знала, и теперь одна среди врагов! Нет, не одна! Ей защищать ещё и ребенка! Кто ещё знает о Балоре Четвертом? Почему не писал? Он ведь каждый день передавал письма для Гвенн через Люсианну… — Подожди, Мидир. Что это такое? Фианна протягивает руку в основание рога, что неимоверно чесался не одну неделю. Нис вздрагивает от боли, а ведь он привык терпеть ее. В руке Фианны острая шпилька с шипами по всей длине. Капает кровь, видно глубоко засела. — Что за гадость такая? Мидир, что это за заноза? Тот подходит, хмурится. — Это, мое сердце, заноза, сплетенная из паутины друидов. Любят они всякую гадость паучьими тенетами прикрывать… Нис, подумай скорее, какое желание у тебя было не своим, наносным. Что ты делал, чего не хотел? С кем общался, может быть, обнимался? Нис злится, вот ещё, обниматься не с женой! В страшном сне не привидится. Поводит головой, тени рогов на стене движутся вслед за этим движением. Встревоженная Алиенна посылает лёгкий солнечный лучик, и боль наконец уходит, мысли усаживаются порядком. — Ши-саа Люсианна, тетя Темстиале. С ней я говорил, и пожалуй, она могла коснуться меня. Всё пристраивала племянницу! Но нет, ничего из того, что не было бы моим желанием за это время. Кроме того, что я не жаждал сюда ехать. Разве… — щурится, перебирая мысли и дела. — Сколько же времени я провел в Черном замке? Сколько вообще прошло времени?! — Сорок пять дней. Мы были так рады, что ты остался дольше требуемого… — Сорок пять? Сорок?! Пять?! — мороз прошел по коже, словно он вновь попал в Северное течение Сердитого океана. — Почему мне никто не сказал? — Видно, все боялись переспрашивать, — хмыкает Мидир. — Кто посмеет уточнять дату отбытия у самого Балора Третьего? Но что тебя беспокоит? — Мое Слово. Я обещал! Я дал Слово пробыть месяц, царский месяц гостеприимства, чтоб он был неладен! Две недели на дорогу туда и две недели обратно со всеми остановками. Меня ждут в Океании, ждет Гвенн и отец! Я опаздываю на день, на целый день, это целая вечность в разлуке! Они же с ума сходят, они думают, они же решат, что я… Что мы… — Нис, подожди! — в голос говорят Алиенна и Мидир. — Нис, мы что-нибудь придумаем! — вступает Фианна в общий хор сочувствующих, что раздражает ещё больше. — Не надо! У меня есть, что поможет вернуться. Хоть для чего-то сгодится подарочек от друга, — Нис кривится против воли, назвать княжича Дроуна другом почему-то сложно, хотя тот повторяет эти слова неимоверное количество раз. — Отец, если ты действительно любишь и хочешь помочь, разреши покинуть Цитадель немедля. Она выпускать не хочет! — Нет! — просит, умоляет, требует Фианна. — Мое Слово, — тяжело роняет Мидир. — Прощайте, благие. Отшатывается в коридор, чтобы не пугать малышей, бросает под ноги витую ракушку, подарок княжича Дроуна. Взметываются бичи Балора, и царевич пропадает в Круговерти воды, воздуха и ветра, сильнейшего и крайне опасного перемещения. Зато мгновенного. — Нис так спешит домой… А нам бы побеседовать с пресловутой ши-саа Люсианной. Нис воспользовался дружеской помощью, но что это за помощь, вот вопрос. У Балоров хватает противников, явных и скрытых. И Джаред куда-то летит… О, Фианна! Мидир прекращает витийствовать и обнимает расстроенную жену. К ней бросается и Алиенна в неизменном желании согреть, успокоить, утишить мятежную душу. А то не выдержит тяжести этой странной реальности и рухнет в мир теней. — Простите меня, королева, я лишь расстраиваю вас и детей, — всхлипывает Фианна. — Все так, как должно быть… — Только порой от этого ещё больнее, — заканчивает Алиенна, машинально хватаясь за серебряную подвеску. Она в домашней одежде, и подвеска, хоть и висит на длинном шнурке, словно сама решает показать себя посторонним. Острым взглядом следит за ней бывший волчий король. — Разрешите мне покинуть вас, королева, — приседает Фианна. Опускает голову. — Разрешаю, принцесса Дома Леса, — немного злясь на глупый этикет, с поклоном отвечает Алиенна. — Дорогая моя Фианна, разрешаю вам называть меня Алиенной, приходить и уходить когда вам захочется! Поднимает глаза от пристального взгляда Мидира. Да, он другой, но все тот же. — Иди, милая, — обращается он к потрясённой жене. — Я догоню. Откуда у тебя эта вещь, Алиенна? — тихо спрашивает он, когда шаги Фианны стихают. Алиенна сдергивает с шеи медальон, скрывает его в кулаке, прячет за спиной. Волосы серебрятся. Алиенна обуздывает свой дар, чтобы не воспламенить чего-нибудь случайно. — Мне отдала его моя мать! О том, что она нашла его не так давно, Алиенна решила умолчать. Поживешь с волками, научишься… нет, не лгать, но и не выкладывать все как на духу. Говорить правду легко, врагу воспользоваться твоими речами ещё легче. — Ты не лжешь... Это фамильный медальон нашего Рода, дорогая моя королева, — вытягивает Мидир руку так, что почти касается её. — Я когда-то подарил его брату... Мэллин мог отдать его лишь тому, кто был ему крайне дорог. Лианне, к примеру. — Подарок Лианне?.. Моей матери… Не может быть! Вы думаете, что… В тот Лугнасад могло… — Я не сомневаюсь в силе любви ваших родителей. Но и не могу сомневаться в том, что в солнечную королеву был влюблен не только небесный витязь Джилрой. Ею жаждал обладать не только лесной принц Фордгалл. Я знаю не менее двух волков, кто, не выказывая своих чувств явно, но меньшей мере искренне восхищались ею. Если не сказать больше. Любовь живёт одно или два тысячелетия… Твою сестру могли назвать Мэллиной. Интересно, да? — Ничуть не интересно! Это наговор, этого быть не могло! Кто угодно, но не мои родители! — Вот именно, твои родители. Не думала, что кто-то мог прикинуться Джилроем? В то время магия давала такие всплески! Да, это сложно, но не невозможно, и жертва была бы огромной, но на что не пойдешь ради любви, ненависти и магии… Как бы отреагировал твой отец, увидев жену в объятиях другого? Лесные... У них магии осталось больше всего! Только лесной лорд клялся жизнью своей, своих сыновей и всего его Дома... Но и Мэллин любил подшутить, порой очень зло. Алиенну обжигает очередным кусочком воспоминания. Мэллин, да. Лежит в светлой гостиной Золотой башни. Дышит тяжело, тянет к ней руку. Видно только ладонь с подвеской, всё остальное размывают серые полосы тумана. — Возьми, Лили. Это тебе, он… Рука Мэллина опускается, на золотом полу кровь, много, очень много крови! Лили из прошлого зажимает красивую блестючку в руке, прячет за спину, как и сейчас, в настоящем. Рука Финтана тоже тянется к ней. Она тоже красная. Откуда там лесные? — Отдай, это плохая вещь! Куда ты? Стой! Ну что ты, мы же играем, помнишь, малышка? Алиенна солнечным зайчиком выворачивается из рук лесного принца и исчезает в коридорах… — Что это у тебя, Лили? — доносится до нее голос матери, и Лили демонстрирует медальон. Мама мягким движением заворачивает её детские пальчики. — Нет-нет, мой зайчик, пусть хранится у тебя! Алиенна в настоящем сердится, изо всех сил напрягая упрямую, злобную память, сдвигает то, что мешает увидеть, понять, осознать… Что же произошло тогда в Золотой башне?! Воспоминание обрывается, на этот раз бесповоротно. Ни искорки, ни цвета, ни звука. Пропало даже то, что она с таким трудом увидела. Как будто качнулась и навек закрылась крышка люка в ее прошлое. Одна черная молчаливая стена. Беззвездная и бездонная. Голова раскалывается от боли так сильно, что Алиенна чуть не падает. Хорошо хоть дети молчат, но такое ощущение, что внимают всему сказанному. Бывший волчий король подхватывает ее под спину, подводит к мягкому креслу. — Почему я не помню?! Почему никак не могу вспомнить, Мидир? Мидир… Называть отца мужа так легче. Менять всю сущность до последней капли крови, не меняя только огонек, на это способен не каждый. Майлгуир… Сначала она и не подозревала, кто погубил ее родителей. Они похожи с Дэем. Мог ли так же поступить ее супруг? — Как ты мог так поступить? Зачем? — шепчут губы. Мидир не отводит глаза, смотрит ей прямо в лицо. Волки... В серых глазах прячется вся тоска и мука этого мира. Белая прядь течет ручьем печали в черных волосах. — Я не буду оправдываться! У меня не было и тени сомнений, а законы Благого мира нерушимы касательно смерти ши королевской семьи, я их нарушал единожды, и что вышло?.. Лесной лорд открыл Окно, и то, что я увидел… Могла ли боль ослепить меня? Советник спросил твою мать, прямо спросил, а она!.. Не попыталась отстоять себя. Значит, виновна либо она, либо тот, кто настолько близок ей и дорог, что выдать его хуже, чем убить себя. — Но ведь касаться именного кинжала может только королева? — Это аксиома Светлого мира, хотя я уже ни в чем не уверен. Нет такого закона, что нельзя было бы извернуть какому-то злобному мудрецу. К тому же... Твой отец многим пожертвовал ради любви. Но и Лианна переписала историю, сделав супруга не только принцем-консортом, но и вторым, полноправным властителем Золотой башни. Мог бы он коснуться именной вещи королевы? Я был уверен, что да, мог бы. Но если я тогда ошибся… Торопливые знакомые шаги постучали по коридорам. — Дэй! — с болью выкрикнула Алиенна и протянула к нему руки в неосознанном жесте защиты. Попыталась встать на ноги и поняла, что не может. Скрыть дрожь и бледность от мужа не удалось. — Свет мой, что с тобой? Отец, как ты мог?! Нельзя ее так сильно расстраивать! Дай нам остаться вдвоем. Тон супруга холоден, как лёд. Мидир окидывает его взглядом и уходит, не сказав ни слова. — Дэй, мой Дэй… Не стоит из-за меня опять ссориться с отцом. Не он расстроил меня… Теплые губы обогревают ее замёрзшие, Дэй подхватывает ее на руки, что не мешает ему целовать, ласкать и ощупывать. Эти волки, все бы им потрогать! Феечки хихикают, Алиенна краснеет. Они не одни… Тианга остаётся на боевом дежурстве, в Дэй несёт Алиену в соседние покои, где обретает жизнь их личная Грёза. Алиенна до безумия боится за жизнь и здоровье детей. И пусть придворные дамы нашёптывают, что негоже королеве надолго оставлять мужа, так и любовь растерять можно, она почти не расстается с близнецами. Дэй опускает её на постель, умелые пальцы ловко избавляют от одежды. Он обнимает, целует, привычно отгоняя все ее кошмары. Греет теплом своей души, светом их любви… Алиенна отдает всю себя и получает обратно Дэя и весь этот Благой мир. Просыпаясь под утро на груди Дэя, ловит опущенной рукой мокрый нос Грея, который давно делает что хочет. Теперь он сидит подле постели и тихо рычит в угол. В пустой угол, где ничего нет, кроме теней. Где-то очень далеко вспыхивает в зелёном небе многослойная радуга. В это же время на Благой земле в самом простом шатре, там, куда опустилась радужная душа, истово занимались тем же двое совершенно разных ши. — Не скрывайся от меня, Тем, дорогая! — доносится снаружи знакомый голос. — Я так рада! Так рада, что ты наконец обрела свое счастье! Темстиале, откидываясь на пушистое покрывало, еле сдерживает смех. Затем поднимается, проводит пальчиком по белоснежной волчьей груди, касается губами, пробуя на вкус. Она никак не может оторваться от него, да и зачем? — Не молчи, дорогая! Твой флёр не даст пройти никому, кроме родни! Недаром я задержала Ниса, и вот результат. Надеюсь, ты не забудешь свою бедную тётушку, когда станешь мужней женой! Темстиале откровенно веселится, натягивая повыше пушистый мех. Кэмбелл накрывает ее синюю ладонь своей ослепительно белой, и сердце вновь замирает, а потом бьётся быстрее. — Так бы и съела тебя, мой волк! — Мое синее сокровище, звезда морей, хочешь, я всех прогоню? Я ещё знаю… — Тш! — прикладывает палец княжна к губам самого лучшего ши во всех Светлых землях. — Пусть договорит. Послушаешь, на какую глупость я потратила столько лет своей жизни! — До года лёгкой свадьбы осталось совсем чуть-чуть, но, вижу, вы разобрались в своих чувствах! Темстиале не выдерживает и всхлипывает. — Тётушка, ты даже не представляешь, как ты права! Та мгновенно пользуется сказанным словом и откидывает полог шатра. — Царевич Нис! Благой волк зевает, показывая в оскале клыки. — Не совсем царевич, и точно не Нис приветствует вас! Та замирает в немой сцене. Негодование, оскорбленное самолюбие, потеря присмотренного места при царе и сломанные планы… Ни тени внимания к самой племяннице. К ее чувствам и к ее счастью. Почему она это раньше не замечала? — Тэм?! Я думала, тебе эта благость на одну ночь!.. А это… Кто это? Что это, отвечай! Кэмбелл, всегда вежливый и учтивый, не шевелится, не думает говорить. И Тем молчит. — Я думала, у тебя все получится! Я сжигала письма, я так старалась! Как же ты разочаровала меня! Валяется тут с этим мохнатым чудищем… В оскале Кэмбелла вновь сверкнули волчьи зубы, глаза загорелись, но не желанием, а неприкрытой злостью. — Подожди, любимый. Моя родня, мне разбираться. Этими словами она не меня и не тебя, а себя лишь унижает. Темстиале встаёт, не стесняясь наготы. Ловит взгляд волка и улыбается ему. Когда заворачивается в длинную мужскую рубашку, его взгляд теплеет. Подпоясывается широким ремнем Дома Волка. Упирает руки в бока. — Что должно получиться? Пусть у Нис и Гвенн нет колец, но они любят друга! И слава Балору! А я больше не буду играть в ваши игры. Как я теперь понимаю Вейни! — Ты пожалеешь! — негодует Люсианна. — Я сделаю так, что тебя возненавидит родной отец. И изгонит из Океании! Ты никогда больше не вернёшься домой! Как ты можешь так меня огорчать? Я же люблю тебя! — Огорчать? Легко, как ты меня учила огорчать других, обманывать, идти по головам! Отцу передай... передай ему... что я уже дома. Как ты не понимаешь! Ваша забота хуже объятий мурены! Держать меня триста лет в личных покоях, это ли любовь? Кэмбелл всё же встаёт. Он только в лёгких штанах, поскольку его рубашка у Темстиале, но стыдиться не намерен. Ни своих действий, ни своей избранницы. — Балор всевидящий! На что ты обменяла царское кресло! — оценивает его Люсианна. — На любовь, тетя. Не печалься, я выполню все твои желания. Не уеду отсюда без брака! — Ты несёшь какую-то бессмыслицу. Не понимаю тебя, я совершенно перестала тебя понимать! — Люсианна прижимает ладонь ко лбу. — Останется она! Но кто спустится вместо тебя под воду, ты подумала? Кого ты своей любовью обречешь на уход в Океанию? Этого Темстиале не жаждала ни для кого. Она вздрогнула, осознав, что даже не подумала о подобном. Она, все просчитывающая наперед! — Советник, — тихо уронил ее волк, думая о том, к кому всегда можно обратиться за помощью. Но поняли его как-то не так. — Советник? — противная ши-саа не замечала его, продолжая выедать мозг любимой племяннице не хуже кровожадных кельпи. — Советник? — в недоумении обернулась к Кембеллу его синяя любовь. — Ты что, хочешь обречь Джареда на обитание в чуждой ему среде? — не унималась водная тварь. А Тем неожиданно обрадовалась чему-то. Тем невероятно умна, это правда. И она успокоилась. — Это вряд ли, раз вода его стихия. Он ши королевской крови, пробудет там царский месяц, и вернется на берег. — И ты вернешься, — неожиданно ласково спросила старшая ши-саа. Развернула что-то в руке и бросила в Темстиале. Серые нити обволокли княжну, даже воздух потемнел вокруг, тьма поползла из углов... Та повернулась к нему, испуганному, улыбнулась уголками рта, сверкнула серебром глаз, качнула головой. Повела плечами, и веревки спали с ее тела. — Аркан крови не действует, если есть более близкая родня. Он, мой волк! Я останусь здесь навсегда. С тобой, Кэмбелл! Люсианна вздохнула, кротко улыбнулась, ну просто другая ши! С печалью о глупой, но любимой кровиночке молвила: — Я немного разузнала о нем. На всякий случай! Когда-то он взял одну ценную вещь для своей любимой, а та обманула его. Он вор! Он обменял смерть на изгнание. Кэмбелл вздрогнул. — Я знаю, — ответила Темстиале. — Но знаю и другое. Он честен до слез! Он думал, это вещь той ши! Если хочешь знать, скорее это я воровка! Ты подбивала меня украсть Ниса, а ведь он точно не моя вещь! Тетя огорчённо вздыхает. — Неважно. Его вызвал советник, и он же его отсылает! Твоего телохранителя вновь отправляют на край к неблагим. Там его либо болото сожрет, либо пески высушат. — Я знаю все о нем, и он обо мне. И я все решила. Мы поедем вместе. — Это невозможно! — Очень даже возможно, если мы одна семья. — На границе умрешь! — бросается колкими словами противная родня милейшей Тем. И тут Кэмбелл с ней согласен. Сам сглупил, самому и расплачиваться. Только княжна не согласна. — Зато проживу счастливо хоть один месяц! Он поливал меня водой, сам умирая от жажды! Никто не делал для меня подобного… — ее голос упал до того сладостного шёпота, что так полюбил Кэмбелл. — Он делится со мной жизнью! Он спасал меня от самой себя! Он подарил мне весь этот дивный мир и себя настоящую. И я его не предам, его и так много предавали. Я принимаю... — Не надо! — в один голос восклицают Кэмбелл и Люсианна. — Я принимаю его Дом как свой! Его дорога будет моей дорогой, его судьба — моей судьбой отныне, пока не иссякнет колодец жизни и не померкнет вековечное пламя! Угрюм заходит без спроса, это ведь его владения. Тетя морщится от шрама во все лицо, чем бесит и простого волка, и синекровную княжну. Тот хмыкает, достает две бумаги. — Советник просил отдать кое-что. Мидир как гаркнет, чуть голову не снёс, и я решил, пора. А бумаги как вы приехали, мои лапоньки, так советник и отдал, давненько уже, просил передать по отъезду ши-саа или раньше, если верный волк Кэмбелл вдруг вздумает броситься на меч. — Милый? — в голосе княжны неприкрытый ужас. — Прости меня! Я уже сложил грустную балладу, чтобы ты вспоминала меня хоть иногда. Я не хотел умереть от тоски, когда ты уедешь, моя луна и полночь! И не желал тебе боли и смерти, ежели вдруг, вопреки разуму, решишь остаться со мной! — Он же прост, как кремень! — возмутилась мерзкая тетка. — Ничего не кроется за его словами, кроме самих его слов! Прям и честен до отвращения! — Да, да! Ты права, тетушка, права! Заметила, да? Он скала, мой волк! — восторг в голосе Темстиале окончательно возмутил Люсианну. Она рванулась к письмам. — Э, уничтожить не выйдет!.. — предупредил Угрюм. Разворачивает обе бумаги так, чтобы фоморка могла прочитать. — О королевском признании брака и о переводе в Озёрный край? — тетя вновь бледнеет от злости. — Когда? Как он успел? Как всё подстроил, благой негодник?! Воздевает руки к зелёным небесам. — Там живут волчьи пары, или не совсем волчьи. Тэм сможет плавать в свое удовольствие, — тепло заканчивает Угрюм. — Дрессировать виверн… Наслаждаться браком. Ну и ко мне захаживайте, водичку солёную не забывайте, хотя в Озерном краю и соленая есть. Кэмбелл, ты там жив, не умер от счастья? Кэмбелл мотает головой. Он, в душе попрощавшийся со своей нежданной любовью и потерявший всякую надежду, не может выдавить ни слова. Он еле встречал рассвет все эти две недели, боясь, что ши-саа уедут. И заберут с собой её... — Ну, советник, мы ещё поговорим! — зло произносит тетя. — Как знаете, — отвечает Угрюм. — Порой мечты сбываются вовсе не так, как ждёшь. Все ваши уже ласты намылили к Сердитому морю, но можете дождаться советника, о да! Он очень любит разговаривать по душам с теми, кто нарушает все клятвы и преступает законы обоих миров. Сжигает письмоводы, втыкает магические иголки в царевича... Может и память развернуть, и в тюрьму бросить, это ему раз плюнуть. И не посмотрит, что вы женщина. А на высокородность так и вовсе начхать! Люсианна то синела, то бледнела до природного цвета волков. Но просчитала всё быстро и верно. — Я уезжаю. Лишь потому, что не хочу смотреть, как моя племянница уничтожит все то, что я для нее построила... И пусть последнее слово осталось за тетей, Темстиале ни капли не жалеет. Наконец они остались одни. Первым не выдерживает волк. — Тебя держали взаперти триста лет?! Как посмели? — Первые триста лет, — проводит плечом фоморка. — Учили, учили... А я... — А я и помыслить не мог, что ты ради меня… Голос Кэмбелла теряется, голова кружится. — Я была так глупа в своей заумности. И так рада, что упала в твои объятия! А теперь, — опрокидывает она волка обратно в постель, усаживается на него верхом, — поясни мне про оборванные подолы… Кажется, милый, до меня доходит смысл этой фразы! А если я оборву твои штаны? — Можешь оборвать что угодно, хоть саму жизнь, моя жемчужина, — ответствует Кэмбелл. Благая тишина прикрывает этих двоих от всех бед и напастей. Угрюм поднимает тост за советника, где бы тот сейчас ни находился. Джаред верхом на золотом драконе врывается в синеву морских вод, где в далёкой дали сжигают себя заживо, сплетаются в одно и рвут на части вражескую армию лёд Ниса и яркий огонь Гвенн.