Естественно вдребезги

      То ли от страха, то ли от долгой бессонной дождливой ночи в глазах потемнело. Слегка испугавшись такого, и боясь, что он мог удариться головой о что-то, когда его толкнули, Камадо снова рассеянно отвёл Незуко себе за спину. Шею по-прежнему крепко обвивали детские перепачканные в алой липкой крови руки. Парню хотелось с облегчением выдохнуть, но воздух осушился, и дыхание перехватило, щекотя горло на каждом рваном, но глубоком вдохе. Такое состояние для него было как удар ножом между рёбер, когда лезвие пронзает и ломает беззащитные тонкие шарики воздуха в лёгких.       Танджиро подумал, что, должно быть, сейчас упадёт в обморок и инстинктивно расставил ноги шире, однако ничего не менялось. Воздух оставался сухим, ландшафт перед глазами ходил ходуном и качался так, будто бы Камадо сейчас находился на плывущем корабле.       И тут до него дошло, что отовсюду доносились странные, неестественные звуки. Такие быстрые, громковатые и шумящие.

Как вода

      Словно наплевав на невозможность дышать таким кислородом, в нос забился резкий, однако довольно приятный запах. Свежий и бодрящий, влажный и тяжёлый, ледяной и манящий к себе.       Танджиро бросил ещё замутнённый взгляд в сторону шума, где, казалось творился настоящий хаос. Ни одного голоса не раздавалось, только шум и всплески.       С мерой того, как взор прояснялся, картина становилась более ясной. Вода. Много воды.       Страх пробил в груди болезненный стук сердца, такой сильный, что заставил всё тело дрогнуть вслед ненормально мощному биению.       «Это…» — как бы банально не звучало, парню казалось, что глаза обманывают его, и, по сути, это было единственным, о чём он сейчас думал. Ну и ещё самым дальним уголком мозга он осознавал, что абсолютно ничего не понимает.       Большие массы воды сгустились вокруг тех людей в костюмах, окутывая плотным шаром их головы, крепко цепляясь за запястья и лодыжки. Словно…

Словно вода душила их

      Глухая боль сковала непослушное тело, убеждая Танджиро в том, что это, должно быть, больно. Да даже не просто больно. Камадо всю свою сознательную жизнь был уверен, удушье — самая худшая смерть, безболезненная, но мучительная. Когда кислород не поступает в лёгкие, когда клетки тела не насыщаются им, когда твоё собственное внутривенное давление готово взорвать кровеносные сосуды. Тогда кажется, что сейчас ты самоуничтожаешься, взрываешь себя на мелкие рваные лохмотья.       Сквозь мутную пелену грязной воды, Камадо мог разглядеть, как лица людей искажаются в мучениях, как тёмные вены выступают на бледнеющей коже.       Ужас гадко шевельнулся в животе. Отвратительно. Хотелось отойти назад, убежать куда подальше и притвориться, будто бы совсем ничего не видел, но тело не слушалось, не позволяя Танджиро сдвинуться хоть на шаг — в замешательстве наблюдая и выжидая. Выжидая чего? Камадо хотел увидеть, что будет дальше. Он представлял себе удушье, но каково оно на самом деле, как выглядит со стороны.

«Как люди тщетно пытаются выкарабкаться из душащей их ловушки?»

      «Какого хрена?!» — резко пришёл в себя Танджиро, выпрямляясь, и чувствуя, как от собственных мыслей мурашки табуном пробежались по пяткам. И тут же, будто по щелчку, разум переключился на самое важное в данный момент, — «Бежать».       Крепче сжав руку сестры, он бросился в другую сторону, не обращая внимания на саму Незуко.       «Ты испугана? Да?» — мысленно озадачился парень, чувствуя в этом свою вину, — «А Рокута?» — он примерно представлял, о чём сейчас думает младший брат. Чужие руки с силой вжимались в ключицы, а в затылок, дрожа, упиралась маленькая голова, — «Прости, Рокута… "       От рассуждений его прервал глубинный, подсознательный инстинкт, предупреждающий о столкновении. Танджиро посмотрел вперёд, на девушку, в которую только что чуть не врезался. Её злой взгляд заставлял парня снова застыть на месте. И…       Что-то холодное прикоснулось к шее, нежным оцепенением распространяясь по коже вокруг. Мышцы будто начинали неметь, отчего Камадо почти перестал ощущать ребёнка у себя на спине. Странно.       Казалось, что мороз превратился в лёд, сильно надавливая на шею, где-то в районе сонной артерии. А потом слабость оживлённо и поспешно разлилась по телу, подкашивая ноги, расслабляя мышцы, которые уже на протяжении суток требовали себе заслуженного отдыха. В глазах поплыло, смешивая бледно-жёлтые и черноватые краски переулка в непонятное пятно.       Как на корабле, всё размеренно качнулось в одну сторону, и чернота заволокла пространство, как если бы тусклая свеча в трюме упала и погасла.