КЧП

Я никогда не любил Орелику и, глядя, как её тело корчится, истекая кровью, на льняных простынях, чувствовал только освобождение от ненужного балласта, мешающего мне дышать полной грудью. — Она умирает, — голос повитухи, лучшей в нашем городе, прозвучал для меня самой сладкой мелодией. — А ваша дочь, дай Бог, вырастет умницей и красавицей. В руки мне пихнули куль из дорогой ткани, и тогда я впервые увидел свою Марисоль, чей взгляд пронзил меня в самое сердце, как бы избито это не звучало. Миллионы отцов любят своих дочерей, но мой ребёнок был лучше и красивее всех остальных детей. И любимей. Дочь моя, часть меня, плоть от плоти моей, вклад мой в будущее, след в потоке людских жизней. Орелику хоронили утром, на третий день после смерти в родах, когда туман медленно сползал с травы, растущей на кладбище, оставляя после себя влажный след, пачкающий подолы моей судейской мантии. Единственное, что меня волновало, пока гроб засыпали землёй, это моя дочь, выпущенная в этот мир телом жены, которую я никогда не любил, но которая всё-таки смогла заставить своего мужа быть ей благодарным. Девочка моя росла слабым и болезненным ребёнком, и я ограждал её в буквальном смысле от малейшего дуновения ветра и любого огорчения. Она получала всё, что хотела, но хотела она немного, арфа, сад и книги, вот что интересовало мою девочку, о чьей красоте уже начали слагать легенды. У Марисоль были лучшие учителя, воспитатели и гувернантки, её обожали все слуги поместья и любой, кто хоть пару минут общался с ней, попадал под влияние тихого обаяния, восхищался кротостью и сдавался перед красотой, освещающей этот мир. Невозможно было прятать дочь от всех, но я, Верховный судья Исмус, справедливая длань законного права, мог устроить её будущее и сам выбрал ей жениха, который будет так же как я беречь плод чрева жены моей от семени моего. Марисоль, мой хрупкий и болезненный цветок, никогда не доставляла огорчений, всегда была любезна и нежна, почтительна и послушна воле моей, так что когда я сообщил ей о скорой свадьбе с единственным отпрыском рода Грюйе, она склонила голову и поцеловала мою руку. Я гордился ею, берёг её для мужа, и никто не мог сказать ни единого худого слова о дочери моей до того самого утра, когда она ушла из дома задолго до рассвета и потерялась в серой мгле возле старого кладбища, закрытого после похорон Орелики. Моё сердце разрывалось от боли, когда моя девочка вышла ко мне из тумана, скаля заострившиеся зубы и вытирая кровь, сочащуюся с губ, рукавом домашнего платья. — Ты ведь поможешь мне… папа? Разве я мог отказать моей девочке, беспрекословно выполнявшей все мои приказы и распоряжения те шестнадцать лет, что она ступала по земле? Мне пришлось призвать на помощь все свои умения, связи и опыт, чтобы Марисоль получала то, что она хочет, каждую ночь, каждую проклятую ночь, когда её новое тело, в котором оставалось всё меньше от неё прежней, требовало плоти и крови. И каждую ночь после того, как часы на старой площади отбивали час, я проходил тридцать четыре каменные ступени, волоча за собой мешок, капающий кровью, чтобы потом, спустя сорок минут, отмыть эти ужасные следы своей старой кроваво-красной мантией Верховного судьи. Я вглядывался в некогда милое лицо, искажённое звериной злобой и голодом, пытаясь хоть на мгновение увидеть ту, которую знал и любил все эти годы, ту, которую берёг и растил в надежде на то, что мой род не прервётся, а я останусь в памяти потомков. Но каждый раз, когда она скребла удлинившимися когтями по камням и выла, требуя необходимое ей, я понимал, что моя девочка уже мертва, а в её теле сидит кто-то чужой, жаждущий крови и страшный, тот, кого я сам выпустил в этот мир, открыв ту проклятую книгу. Сколько ещё я смогу убивать ради её пропитания? Сколько ещё я смогу отмывать ступени? Сколько ещё я буду жить как в тумане, стараясь забыть сказанное тихим и покорным голосом моей Марисоль: «Ты ведь поможешь мне… папа?» ***** Вековое дерево медленно проявлялось из тумана, когда тело бывшего Верховного судьи вынули из петли и погрузили на телегу. Один из коронеров посмотрел вслед лошади, неторопливо ступавшей среди влажной травы, с которой стекала утренняя морось, и покачал головой: — Страшная смерть, бедная девочка. Родной отец сошёл с ума, запер в подвале и кидал ей тела осуждённых, которых убивал сам, в подвале своего поместья. — Какая была красавица… Он уморил её голодом. Воистину, кого наш Отец Небесный хочет покарать, того лишает разума. — Прислуга, говорит, что ещё до их увольнения, он всё пытался вклеить в какую-то книгу две вырванные страницы, считал, что Марисоль заболела из-за них. — Безумец, — второй коронер поправил плащ на узких плечах и направился в сторону дороги. — А девочку так жалко, да и к свадьбе всё уже было готово. — Уверяю тебя, наследник Грюйе в одиночестве не состарится. Род ДюБове давно хочет наложить на него свои загребущие руки. — И всё-таки, девочку очень жаль, как подумаю, что она в сыром подвале месяц сидела, звала, умоляла родного отца, а он… — А он кидал ей в оконце расчленённые трупы. Надеюсь, она сошла с ума в первый же день, иначе и не представляю, как она выжила этот месяц, среди разлагающейся плоти. — И ведь в роду у них безумцев не было… — Говорят, его жена была выдана за него насильно, любила вроде кого-то другого, да кто же будет перечить родителям… Голоса стихли вдали и верёвочная петля, оставшаяся перекинутой через мощные ветви старого дуба, чуть колыхнулась то ли от порыва ветра, то ли от шелеста двух вырванных страниц, вдавленных в траву и грязь, и постепенно растворяющихся в тумане.