Связь настоящего — грехи прошлого

      Она, на самом деле, обычная несчастная женщина глубоко в душе.

      Странная мысль. Эйрахнид определенно относит еë в раздел странных и унизительных. Несчастная женщина? Она?

      Но почему-то такая мысль возникает, когда еë ноги разводят, покрывая омерзительно-склизкими поцелуями живот. Хочется разодрать ногтями кожу, вены под ней… Хочется опрокинуть на себя тару с самой едкой кислотой, чтобы чувство пренеприятнейших склизких  прикосновений смыть. Разве это не кажется таким… Понятным всему миру, спрашивает себя Эйрахнид, имитируя какое-то жалкое подобие стонов, пока в плече резь отдается от укуса. Разве не кажется всем, что подобные ей, отчаянные настолько, что с гордыней, повыше одной из земных гор, торгуют собой, не более, чем заложники ситуации. Материальной ли, или в  трусливой, жалкой попытке выжить, когда в затылок направлено дуло бластера, разогретого для раздачи плазмы прямо в мозг, играет ли роль?

      Тело — не больше товара. Это даже не кажется плохим теперь, спустя десятки лет.  Она закрывает глаза, царапая чужие лопатки, и считает про себя, стараясь остаться такой покорной, что даже кости ломит; желание забить плетью до смерти — жгучее и удушающее, и именно оно является причиной сбитого дыхания. Царапать до крови, выскальзывая после из-под чужого тела и улыбаться по-лисьи, бедрами качая; а хочется впиться в глотку клыками и пустить яд, причудливый и смертоносный.

— Я раздобыла бутылку прекрасного вина… Не откажите в удовольствии попробовать его?

      Вино — дешёвка, какую поискать, но даже оно после войны кажется нектаром, потому Эйрахнид не ждет отказа, откупоривая бутыль и наливая в бокал содержимое; поит, поднося к чужим омерзительным губам, сидя на чужих коленях.

— Ты не пьешь? — Не на работе. У меня… Ещё есть обязанности.

      Тон игривый, и оттого внутри себя экс-офицер едва давит приступ тошноты, подливая ещё и ещё вина. И снова грязные поцелуи в шею, грязные царапины, поглаживания груди, укусы, синяки, царапины… Эта грязь изливается в неё саму, а Эйрахнид коробит от ярости и… Всё же обиды. Гордость — нет, гордыня — рвёт и мечет, скулит побитой псиной, когда волосы отпускают  и дышат тяжело в затылок, взяв так унизительно раком. Дыхание над ухом тяжелое — яд уже в крови, яд уже играет с чужой жизнью на неё саму.

      И Эйрахнид злорадствует в голове так бесстыдно, откидываясь на подушку, споив остатки и отпустив парами кликами ранее, что даже мелкие слезинки блестят в глазах. О да, ублюдок, тебе будет так хорошо от яда, что был введен шприцем в вино. Так хорошо ты будешь харкать кровью, пока внутренности медленно превращаются в кашицу.

      Мучительная смерть. Такая, что успокаивает гордыню. Такая, что у женщины на постели дыхание сбивается от восторга.

      Так и надо.

      Так и надо…

      Это не первый её клиент и, увы и ах, не последний. Эйрахнид закрывает глаза, стараясь вспомнить лица своих любовников, осторожно поднимаясь с постели. Лишь какие-то головы, нет ни носа, ни глаз, ни губ — пустые маски, ни к чему их запоминать. Но среди них…

      От воспоминания этого алого неприятно сводит живот. Мегатрон. Он и боль, что балансировала на грани с экстазом, ей забыть просто сложно. Эта боль сковывает запястья, от неё ноги ломит, а шею начинает жечь фантомная боль. Нет, не просто сложно…

      Едва ли возможно.

      Мегатрон… Был вынужденным любовником — мужчины, как животные, от долгого воздержания неплохо теряют голову. А ей потребовалось лишь нажать на малюсенькую точку, чтобы сразу получить место второго офицера. Интерес к ней был щитом, поводком, благодаря которому она некоторое время дышала спокойно на Немезисе. Опустим, что даже он дал трещину, но лишь из-за другой петли, которая, в отличие от первой, медленно стягивала шею Лорда  Десептиконов — страх. Она… Даже понимала, почему её боялся гладиатор Каона. Инстинкт самосохранения всё же является врождённым, ровно как жажда с голодом. А она… Что уж, даже обычная женщина непредсказуема в критический момент, а такая, как она, спятившая на фоне опытов садистка…

      Определённо, основа для страха была. И от этого становится лишь смешнее — сами породили, а после боялись, остерегались… А таких, как она, была даже не дюжина. Только кто-то своего безумия боялся, держал на короткой цепи и в наморднике.  Эйрахнид действовала иначе — она вскармливала страх и хаос, как дани своих спарков, давала своим порождениям пищу в виде убийств.

      Омерзительно с точки зрения морали, но, увы и ах, моралистом женщина не была и не станет. На войне после аморальных опытов не до, как иронично, этических норм. По крайней мере, смывает она чужие прикосновения и вымывает из себя семя, она видела в них одну большую обузу. А к чему лишние ограничения, когда твоя жизнь висит на волоске?

      Эйрахнид игнорирует эту мысль, потирая виски, сидя на небольшой кухне. Сейчас надо думать не над этим… Надо думать о безопасности — этот был уже пятым из шести в списке на ликвидацию, и это очень и очень нагнетало: вереница смертей от ядов таких влиятельных людей в подпольном мире… Уж вряд ли останется незамеченной. Нет, разумеется, это могут списать на междоусобицу группировок, но вот… Если нити приведут к ней? Пусть яды были разными, подобный риск был: перед смертью все усопшие ходили к одной шлюхе… А после скоропостижно скончались — мучительно или нет роли уже не играло. Что тогда предпримет она? Убить одного или двух сможет, а если гораздо большее количество?

      Эйрахнид недовольно цокает языком, делая глоток кипятка и даже не морщась при этом. Она должна сбежать, не оставив ни следа, обустроиться на одном месте и временно залечь на дно. Правда здесь вставал другой вопрос — а дадут ли ей залечь на дно? Экс-офицер шипит от этой мысли, лишь сильнее стискивая в пальцах ложку: вряд ли, это нарушит её часть сделки. Она должна всё сделать сразу, как к ней направят информацию об очередном ублюдке, а потом уже окольными путями и его самого приведут. Будь проклят ёбаный Саунд-…

— А? — мелькнувшая тень в окне заставляет встать и осторожно выглянуть в него. Ну да, разумеется — сидит, чернильная клякса грёбанная, перья чистит; как по расписанию прилетает. Лазербик… Живучая, на удивление, птица — как он столько прожил для Эйрахнид остаётся загадкой. Тем не менее его уход к праотцам хотелось лишь ускорить; мешает только сделка.

      Между вороном и связистом была некая странная связь, о которой если не все знали, то многие догадывались.       И Эйрахнид относилась к первым. И пусть она понятия не имела, что сделал грёбанный связист, чтобы птица кидалась за ним, готовая жертвовать собой, но понимание этой вязи между ними было. И потому, закуривая и морща лоб, Эйрахнид цокает раздраженно — любая нападка и угроза жизни Лазербика может оборвать её ничтожный шанс вырваться из этого порочного круга. А ведь именно через него Саундвейв в случае чего узнает, что она изменила своё местоположение и действует не по уговору.

      И всё вновь вернулось к мысли об угрозе. Снова. Пятый раз за два месяца. Глубокая затяжка, горечь и кислота… Как-то всё это проходит мимо. Основное прячется в голове, и оно отнюдь не утешительное; Эйрахнид лишь больше кутается в халат, закрывая глаза и туша бычок. Боль лёгким уколом даёт о себе знать в висках — нужен сон. Но сначала, решает она, надо написать отчёт. И ведь действительно садится, достает из тумбы листы…

      А после всё происходит как-то слишком быстро — дверь срывается с петель, падает с диким грохотом на пол, топот ног и бряцанье… Оружия.

      Твою ж мать!

      Эйрахнид рывком стремится оказаться за дверью на кухню, схватив со стола нож; благо, дверь открывается внутрь. Но когда кажется, что её небольшая фигурка уже спряталась… Как же невовремя двое из ворвавшихся залетают в небольшое помещение. И заметили же, ублюдки. Эйрахнид заставляет себя двигаться иначе, перехватывая нож поудобнее, и наточенное лезвие с тихим «вжик»  входит в чужое горло аккурат в голосовые связки. Тело ломит, и оттого лишь женщина заставляет себя выскочить на второго, коленом ударяя по печени, чтобы ноги подогнулись. Выхватить нож из чужой шеи и так же проворно полоснуть по горлу второго. Отшатнуться в сторону от чудом не попавшего в неё заряда плазмы от первого и рвануть к нему, сворачивая шею. Использовать тело первого как живой щит, прикрываясь им от второго, да с пола поднять бластер.

      И так глупо проморгать ещё двух, что были в другой комнате…

      Каким бы воином она не была, мелькает в сознании, она оставалась женщиной, которая брала своё умом и хитростью, ложью, а не физической силой. Эта мысль тухнет и сознание плывет, когда её швыряют в стену. Помутнение на пару секунд, но… Даже пара секунд это слишком долго. Это осознание заставляет стрелять совершенно рандомно, на данный момент не прицеливаясь. И Эйрахнид словно сквозь вату слышит вскрик и звук падения, и это заставляет вновь стрелять по уже более чётким силуэтам, нырнув за перевёрнутый стол.

      Совсем скоро помутнение сходит на нет, в столе уже рядом с ней две проплавленные дыры, а  Эйрахнид  кажется, что примешались звуки еще одного бластера. Всего пятеро?! Как много чести…       Но прежде чем эта мысль принимается как должное, слышится придушенный вздох, стон, какие издавали люди на грани со смертью, и вновь грохот падения тел. Застрелили своих же?..        Эйрахнид выглядывает снова из своего убежища с бластером наготове, но вместо тех людей на полу видит трупы с простреленными шеями. А над ними…

      Мужчина входит неспешно, ступая тихо и прямо по ошметкам плоти. Бластер убирается в кабуру, а ворон выглядывает из-под своего крыла, смотря с ощутимой насмешкой. Насмешкой, что сквозит и через стекло визора.

— Какого ты.? — Эйрахнид выпрямляется шатко, хмурясь и лишь сильнее сжимая бластер в руках. Чтобы её, и этот сучий выкормыш спас.? Это очень не смешно, Вселенная!  Взгляд от высокой фигуры в плаще скользит по четырем трупам и немногочисленным — спасибо, что от плазмы края раны сразу обугливаются — лужам крови, что украсили собою примерно так три четверти пола. А после снова взгляд упирается в чёрное непрозрачное стекло.

      Саундвейв проходит всё так же неспешно и размеренно, словно стоит не среди трупов, а в своём отсеке. Наклоняет голову к плечу совсем по-птичьи, и, похоже, оценивает.       И Эйрахнид непроизвольно ёжится от мысли, что оценивают её… В неком особом эквиваленте. Чёрт знает, что у этого фанатика в голове… И от этого незнания становится лишь более тошно.

—/Необходима// передислокация/./В соседнем здании//есть пустая// квартира/.

      Неизвестные ей голоса служат предсказуемым ответом на сегодняшнюю ситуацию, и женщина с горькой иронией понимает, почему экс-связист говорит это: она не закончила свою работу. Пока от неё есть прок, она… В некотором смысле защищена; пока она нужна Саундвейву, он её защитит, чтобы потом не тратить время на поиски нового ресурса.

      Логично, в принципе. Но бесит нещадно.

***

      С этой девчонкой… Очень много возни.

      Мужчина перебирает принесённые листы с чужим отчётом, после уложив их в папку и убрав в стол. Определённо, она начинает терять хват. В их деле это не сулит ничего хорошего. Нет, разумеется, опираясь на информацию, держать такого хищника на поводке, тем более на своём — главная страховка, но…

      Какой прок от борзой, если она не гонит дичь?

      Нет, поправляет он себя. Сегодняшнее происшествие имело место быть всегда; все забыли об осторожности. Точнее были готовы к тому, что справятся сами. Увы и ах, не справились.

      Тяжелый вздох всё же вырывается наружу, а в фиолетовых глазах мелькает намёк на усталость. В висках неприятно давит боль.       Нет, не повод. Глава должен устоять на своём посту, несмотря ни на что. Усталость в это «ни на что» входила в первые пункты списка.

      Стук в дверь. Сухое «войдите», и взгляд упирается в высокую фигуру, тут же скрывшуюся во тьме. Как раз вовремя.

      На углу стола как раз ждёт последнее «письмо счастья» для Эйрахнид, чьи листы вновь перебираются в пальцах.

      И оно затянет шлейку на этой непокорной стерве раз и навсегда, привязав её к ним.

      Разве… Не чудесно?